Страница 46 из 228
Глава 14.
Марилен не успела подняться с кресла, когда двери распахнулись. Не с грохотом. Айман никогда не путал власть с шумом, это развлечение для людей попроще и дверей подешевле. Но замок щёлкнул и у неё под кожей сразу стало жарко: муж был либо зол, либо окончательно решил, что мир уже достаточно натерпелся чужой самодеятельности.
— Доченька с тепловым ударом, — заговорила она быстро, поправляя юбку, будто складки ткани могли выстроиться перед ней в оборону. — Лежит совсем бледная, а ты даже не зашёл, даже…
Он не слушал. Хуже: он смотрел не на неё. Взгляд скользнул по лицу, плечам, волосам, задержался на кудрях и прошёл дальше, словно где-то за её спиной стояла другая женщина, а Марилен мешала обзору исключительно по недоразумению брачного права.
Айман подошёл близко. Положил ладонь на подлокотник её кресла, неторопливо, почти лениво, и от этой лености у неё сжалось горло. Она знала его раздражение, холодность, вежливое презрение, семейную усталость, которую они оба носили между завтраком и спальней. Но сейчас в нём было другое: тёмная, уплотнённая решимость, в которой Марилен вдруг почуяла шанс и не поняла, что он пахнет не ею.
Он наклонился и поцеловал её.
Не нежно. Не жадно. Точнее и опаснее: так целуют не женщину, а возможность. Законную, тёплую, находящуюся под рукой, достаточно живую, чтобы принять, и достаточно привычную, чтобы потом не требовать объяснений. В поцелуе не было просьбы: Жена. Брак. Спальня. Приличная форма неприличного бегства.
Марилен вздрогнула и тут же подалась ему навстречу, охотно, почти благодарно. Эта мгновенная готовность раньше раздражала его меньше. Сейчас она ударила по нервам сильнее любого сопротивления. В ней не было игры, тонкого полушага назад, после которого мужчина сам начинал двигаться вперёд и ещё считал это собственной волей. Марилен принимала. Другая заставляла хотеть.
Имя не прозвучало даже внутри — пока. Только запах.
От Марилен пахло густо: розами, амброй, зиратскими маслами, сладостью дорогих комнат, где воздух давно потерял право быть воздухом. Духи лежали на коже слоями, как хорошая ложь на плохой совести. И сквозь приторную роскошь вдруг проступило воспоминание: сухая лаванда, лёгкая, сдержанная, не лезущая в горло. Запах, который не кричит: «заметь меня», а просто остаётся на шаг впереди, и ты, разумеется, идёшь. Потому что у мужчины с властью тоже бывают минуты удивительной глупости.
Марилен коснулась его груди. Он перехватил её запястье. Спокойно. Движение было разрешено, участие нет.
— Ты всё ещё меня хочешь? — прошептала она, и надежда в её голосе оказалась такой голой, что стало почти неприлично. — Я знала… я знала, что всё не зря. Я могу быть твоей. По-настоящему. Только скажи.
Айман посмотрел на неё сверху вниз. С вниманием ювелира, которому принесли дорогую копию и ждут восторга, хотя подлинник уже стоит у него перед глазами и портит всю коммерцию.
— Молчи, — сказал он негромко. — Не мешай.
Он поднял её из кресла и повёл к кровати. Марилен послушно легла, с дрожащим вдохом, с этим своим страшным, трогательным желанием угадать его волю раньше, чем он сам решит, чего хочет.
Он касался её почти правильно: плеча, спины, талии, волос. Тело помнило путь. Двенадцать лет брака, одна дочь, слишком много ужинов, много сцен, шелка, слёз, обид и примирений, после которых ничего не менялось, кроме цены на новые украшения. Марилен была знакома до последней линии, до последнего слишком старательного вздоха. Она была безопасной.
Айрис — нет.
Мысль прорезалась ясно, почти холодно, и от этой ясности стало жарче. Айрис в саду. Айрис, отступающая на полшага. Айрис, поднимающая глаза вовремя, что это выглядело почти случайностью, а потому действовало безотказно. Влажный взгляд, мягкий голос, крошечная дрожь на границе приличия. Не невинность. Работа. Тончайшая, мерзкая, восхитительная работа.
Она не защищалась. Она управляла нападением.
Айман понял это не тогда. Тогда он успел только разозлиться. Теперь, над телом жены, с руками в чужих кудрях и чужим запахом у лица, он понял всё. И это ударило ниже гордости.
Марилен шептала что-то сбивчивое. Его имя, клятвы, жалкие обрывки счастья, за которые ей самой следовало бы выставить счёт врачу. Она принимала его резкость как доказательство страсти, потому что бедные женщины иногда называют любовью любой удар судьбы, если судьба достаточно красива, богата и давно записана в мужья.
Он вошёл в неё одним движением, без подготовки, которую она всё равно бы приняла за ласку. Марилен выгнулась, всхлипнула от внезапности, но тут же обхватила его ногами, будто боялась, что он передумает. Её тело было горячим, податливым, слишком хорошо знакомым. Оно принимало его целиком, без сопротивления, которое могло бы заставить его хоть на миг потерять контроль.
Айман двигался жёстче, чем собирался. Не ради неё. Каждый толчок был попыткой заглушить другое желание, что нельзя было назвать, не услышав собственного падения.
«А как смотрите вы, дядя?»
Фраза вспыхнула в голове, и он сжал пальцы сильнее на её бедре, оставляя белые следы, которые завтра превратятся в синяки.
Дядя. Какая удобная мерзость. Какая изящная ширма, сшитая из чужих решений, брачных договоров и семейных улыбок. Крови между ними не было. Никакой. Только имя, дважды вписанное в чужие бумаги.
Крови между ними не было. Никакой. Только имя, дважды вписанное в чужие бумаги: сперва в род, потом в брак, будто чернила действительно способны заменить родство, честь, закон и здравый смысл. Впрочем, Миренор держался примерно на этом же: на красивых фасадах, старых подписях и общей готовности не заглядывать под ковёр, пока оттуда не потечёт.
Айрис была не племянницей. Женщиной. Под одной крышей. Слишком молодой для его спокойствия, слишком умной для её собственной безопасности, и близкой к черте, за которой уже не спасают семейные обеды.
Марилен под ним стонала уже громче, цепляясь ногтями за его плечи, повторяя его имя, как молитву. Тело дрожало в предвкушении того, чего она ждала двенадцать лет. Она была мокрой, горячей, отчаянной и совершенно ненужной в этот момент.
Он наклонился ниже, прижимая Марилен к себе, и в этот миг почти ненавидел её за податливость. За то, что она позволяла использовать себя так легко. За то, что была рядом. За то, что не была другой.
— Хочу… — выдохнул он хрипло, зло, срываясь на правду, которую ещё можно было выдать за супружескую грубость. — Сейчас. Тебя.