Страница 42 из 228
Глава 13.
Гостиная тонула в бархатном закате. Лучи, пробиваясь сквозь тяжёлые гардины, ложились по мебели золотистыми полосами, а в воздухе держался тонкий аромат сушёной лаванды — упрямый, пряный и слегка навязчивый, как почти всё, к чему прикасалась Марилен. В глубине комнаты, у распахнутого окна, сидела Айрис, на чайном столике перед ней — раскрытая записка и ещё одно письмо, перевязанное атласной лентой.
Всё выглядело безупречно. То есть подозрительно. В доме, где порядок обычно служил либо ширмой, либо уликой, безупречность давно следовало обыскивать первой.
Дверь отворилась бесшумно, и в гостиную вошёл Айман. Он не задержал взгляда, но комната всё равно сразу изменила внутренний вес: вещи стали стоять ровнее, воздух — тише, а чужие тайны, если бы обладали разумом, наверняка попытались бы спрятаться под ковёр. Он остановился у двери и спросил:
— Где жена?
Вопрос прозвучал ровно, сухая проверка расположения объекта, способного в любой момент произвести шум, запах духов и драму на три отделения. Айрис подняла глаза. В них вспыхнуло деликатное извинение нужной степени: ровно столько скромности, сколько полагается предъявлять, когда в доме обнаружилась неполадка, пусть даже такая невинная, как временное отсутствие хозяйки.
— Мариэн немного перегрелась на солнце, — ответила она мягко. — Амрит не сообщил вам при входе? Тётушка рядом с ней, с компрессами и ромашковым чаем. Они у себя. Приводят температуру в более приемлемое состояние.
Айман выдохнул почти беззвучно. Этого хватило, чтобы тему посчитали закрытой. Марилен с компрессами — зрелище, конечно, достойное отдельного государственного надзора, но пока не опасное. Ромашковый чай выдержит. Мариэн тоже, если повезёт.
— Понимаю, — сказал он и уже собирался пройти мимо с полным отсутствющим вниманием, какое принято уделять девичьим посиделкам у окна, когда взгляд зацепился за столик. Сначала за атласную ленту. Потом за почерк. Потом за сам факт количества.
Два письма.
Айман остановился и наклонился над столиком, взяв первый лист. Айрис чуть опустила глаза. Дыхание на миг сбилось, но пальцы на коленях остались сложенными безукоризненно.
— Это что? — спросил он буднично.
— Письма. Мне пришло два после приёма у леди Харилен, — сказала она, подбирая слова осторожно, будто каждое могло оказаться стеклянным. — Одно от её сына. Второе от офицера. Нас представили.
Айман развернул письмо. Лист прошелестел жалко, будто заранее просил не судить его слишком строго. Напрасно. Айман читал молча, оборот за оборотом, и по мере чтения его лицо не менялось, зато воздух вокруг бедного послания становился всё холоднее. Стиль отвратительно посредственный, мысли чужие, а намёки — прозрачные, как дешёвый суп. Попытка изящества — чистое преступление без смягчающих обстоятельств.
— Ну надо же, — произнёс он наконец. — Какой успех.
Второе письмо оказалось не лучше первого, зато имело наглость быть длиннее. Айман пробежал глазами очередной абзац, и угол его рта искривился от сухого изумления: человек добровольно подписал собственную интеллектуальную капитуляцию.
— «Ваш светлый образ не выходит из моей памяти с той самой минуты, как вы улыбнулись у фонтана. Вы напомнили мне первую весну, хрупкую, чистую, полную надежд…» — он поднял взгляд. — Прости, хрупкую весну? Нет, я понимаю, юность. Понимаю фонтан. Понимаю, в крайнем случае, весну. Но почему она хрупкая? Она у него что, фарфоровая? Или просто плохо питается?
Айрис молчала. Он продолжил читать, уже с выражением почти научного отвращения:
— «Я знаю, что вы не похожи на других. Ваша скромность лишь подчёркивает благородство. Я бы хотел быть тем, кто заслужит право…» — Айман замолчал и посмотрел на письмо, словно оно начало пахнуть. — Заслужить право на скромность? Или он планировал её отнять? Какая редкая формулировка: вроде бы признание, а уже хочется позвать нотариуса, врача и палача, чтобы каждый внёс свой вклад, — он свернул письмо и бросил его обратно на стол. — Миренор катится в бездну, Айрис. Не из-за налогов и даже не из-за канцлера, который, боюсь, переживёт нас всех назло. Из-за этого: юноши путают галантность с мышиной вознёй, а признания с кухонными романами. У второго ухажёра, с жемчугом, ровно та же болезнь. Плагиат чувств, вершина местной страсти.
Айрис опустила взгляд, будто прятала смущение. Внутри же всё вспыхнуло куда менее благопристойно: «Как будто ты увидел что-то другое? Сидишь тут, разносишь чужие метафоры в пыль, а сам уставился на мои волосы, словно там спрятан весь стратегический запас Ноктариона. Только молчишь, потому что великий аналитик. Святая выдержка, запертая в кабинете и слегка пахнущая вином».
— А что… они, по-вашему, должны были увидеть?
Взгляд задержался на ней. Розоватое платье, мелкая вышивка, светлая кожа, спокойные руки, тёмные кудри, непокорные и тяжёлые. В этом действительно было что-то, чего мальчишки из писем, разумеется, не видели. Они тащили на бумагу весну, сияние, скромность и прочую засахаренную падаль. Они не понимали главного: опасность была в том, как точно эта мягкость подана. Кудри создавали вокруг лица тёмный, плотный ореол. Соблазнительный беспорядок, который рука запоминала раньше разума. В такие волосы хочется зарыться пальцами. Удержать. Потянуть чуть сильнее, чем дозволено. Услышать, как сбивается дыхание у той, кто при всех умеет молчать лучше жрицы на похоронах собственного любопытства.
Айман чуть повёл плечом, отгоняя мысль. Не место. Не время. Не та фигура.
Особенно не та фигура.
— Они увидели ровно то, что им позволили, — сказал он наконец. — Скромность, благовоспитанность, лёгкую уязвимость, от которой у юношей с хорошей родословной и плохим воображением начинается желание немедленно проявить благородство. Иными словами — фасад. Идеальный, безопасный фасад. То, что удобно унести в память. Или в постель. Разница зависит только от воспитания, а с этим, судя по письмам, всё непросто, — он взял второе письмо за край, будто опасался испачкаться. — Если они видят только веснушки и кудри, это халтура. И, к счастью, не твоя.
Айрис подняла на него глаза. Взгляд был мягким, почти благодарным, но внутри уже щёлкали зубья другой мысли: «То есть ты видишь фасад. Прекрасно. А что за ним? Давай, дядюшка, блесни. Только не очень ярко, а то занавески загорятся». Айман положил письмо обратно.