Страница 41 из 228
— Полуанонимный обрывок казначейских записей, — сказал он. — Без подписи. Неразборчивая помета на полях: «несоответствие в реестре». Вытертые чернила, оборванный край, след чужого архива. Пусть найдёт случайно. И пусть думает, что идёт вперёд, хотя мы уже расставили зеркала по всему коридору. Он будет видеть только собственную проницательность. Для Карнара это приманка надёжнее золота.
— Кто передаст?
— Есть одно послушное существо, — сказал Айман почти мягко. — Глаза достаточно вежливые, чтобы обмануть старого судью, и достаточно внимательные, чтобы не перепутать адресата. Одно письмо. Неважное. Просто не там и не вовремя.
— Даже я, при всей репутации, не использую родню настолько изящно омерзительно, — Астара посмотрела на него дольше обычного.
— Она мне не родня, — ответил Айман ровно. — Родство — удобная схема, не более.
— Но княжество ты забираешь? На правах заботливого дядюшки.
— Естественно.
Астара вскинула бровь. На миг в её глазах мелькнуло почти одобрение, с неприятным привкусом узнавания. Потом вернулось равнодушие. Зеркало потемнело, серебро волос растворилось в стекле, и связь оборвалась так сухо, будто кто-то закрыл архивную папку с чужим приговором.
Айман не обернулся к Мотылю сразу. Тот сидел у стены, функциональный и неприятный, как замок на ящике с ядом. В приличном доме такую вещь прячут. В «Ночной Звезде» она ещё и разговаривала:
— Слышал начальство? — спросил Айман, глядя в бокал. — Найди для Мардона юношу. Провинциального, терпеливого, не слишком умного. Руки крепкие, нрав холодный, фантазии минимум. Нам нужен не артист, а ремесленник. Пусть работает методично и не задаёт вопросов. Канцлер любит думать, что покупает власть. Вот и дадим ему власть, которая каждое утро будет оставлять на нём следы.
— Есть пара подходящих. Один молчит так, будто родился без любопытства. Другой не путает усердие с вдохновением, — Мотыль улыбнулся. Лишних подробностей не последовало, и это было почти подвигом.
— Второй. Вдохновение всё портит. Оно делает людей разговорчивыми.
— Будет исполнено.
Мотыль помолчал, но недолго. Его выдержка всегда была похожа на дешёвую ткань: с расстояния прилично, вблизи просвечивает.
— А вам, милорд, не подобрать кого-то? Мягкую. Благодарную. С кудрями, может быть?
— Неинтересно, — Айман не двинулся. Просто факт. Мотыль кивнул медленнее, чем следовало, но рот всё равно не удержал.
— В доме у вас кудрявых хватает. Жена. Племянница.
Пауза стала липкой. Айман отложил бокал, повернул голову и посмотрел на него. Без гнева. Хуже: со спокойствием, после которого умные люди начинают заранее скучать по своим пальцам.
— У меня на неё другие мысли, — сказал он. — Не для твоего заведения. У неё своя цена. И я знаю, кому и как её продать подороже.
— «Звезда», между прочим, элитный дом. И ваше заведение, если уж вспоминать неприятные юридические факты, — Мотыль оскорбился профессионально.
— Стандарты — для тех, кто платит за комнату. Здесь другой рынок. Ты знаешь, где искать покупателей, но это не твой пирог. Это ставка. А ставки раскладываю я.
Мотыль побледнел совсем чуть-чуть, зато воздух втянул шумно, как животное у миски. Потом вернул на лицо служебную улыбку.
— Раз уж о ставках. Вы просили порыться в прошлом девочки. Есть след. Вдова Ассэ и финансовый контур. Туманный, но живой.
— Конкретнее, — Айман поднял взгляд.
— Пара счетов. Открыты на третьи имена, закрыты через четвёртые. Снаружи законно, внутри скользко. Один документ странного происхождения. Не торговый. Не совсем семейный. Похоже, деньги ходили через приют, потом уходили в юго-восточный контур. Не на уровне обычной контрабанды. Там кто-то умный прятал не прибыль, а канал.
Ассэ. Приют. Юго-восток. Не торговля.
Слова легли в голове Аймана. Финансовый контур Айрис переставал быть девичьей благотворительностью и начинал пахнуть системой. Возможно, наследием Марилин. Возможно, чужой рукой. Возможно, тем узлом, который Карнар рано или поздно нащупает, если ему не подложить Менелдинов достаточно аппетитно.
— Ассэ знает? — спросил он.
— Или делает вид, что не знает. Что, согласитесь, в нашей профессии почти одно и то же, только с разной ценой за молчание.
— Нет, — сказал Айман. — Это разные вещи. Тот, кто не знает, продаётся дешевле. Тот, кто делает вид, что не знает, уже торгуется.
— Тогда она торгуется давно, — Мотыль склонил голову. Айман поднёс бокал к губам, но не отпил сразу. Рука задержалась на миг. Потом всё снова стало ровным: дыхание, взгляд, пальцы на стекле.
— Выясни. Счета, посредники, суммы, даты. Кто открывал, кто закрывал, кто подтверждал. Особенно всё, что касается юго-востока. И сделай это раньше Карнара. Он не спросит разрешения и не поблагодарит за находку.
— Отчёт?
— Лично мне. Без копий. Без твоих комментариев на полях. Мне нужна информация, а не попытка борделя стать литературным жанром.
— Как прикажете, — Мотыль облизнул губы, проглотил ответ и кивнул.
Айман отпил наконец. Вино обожгло, но не согрело. В зеркале осталась только чёрная гладь, в комнате — запах лампового масла, бумаги и чужих пороков, расставленных по полкам. Ноктарионская сеть двигалась уже не где-то там, за границами Миренора, не в легендах о Владыке и не в страхах королевских советников. Она проходила через зеркало, через бордель, через счета вдовы Ассэ, через Мардонову грязь, через Карнарову охоту и через тихую девочку с вежливыми глазами, которой предстояло оказаться в неправильном месте с правильным письмом.
Айман поставил бокал на стол: Менелдины станут приманкой. Мардон — петлёй. Карнар — собакой, которую направят по заранее политому следу. Ассэ — вопросом. Айрис — инструментом, если повезёт. А если не повезёт, она станет проблемой.
Он почти усмехнулся. В последнее время проблемы вели себя подозрительно интересно.