Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 4 из 228

Глава 1.

Айман покидал королевские покои с неторопливой грацией, давно уяснив: спешат те, кто боится оставить след. Он предпочитал исчезать без шума, оставляя после себя решения, подписанные чужой рукой и почему-то выгодные именно ему.

Аудиенция завершилась, если этим словом можно было обозначить процесс, где одна сторона ставила подпись, а вторая делала вид, будто не замечает дрожащих пальцев. В руке у Аймана лежал лист с королевской вязью, формальный трофей, добытый «для канцлера». Роспись Альверона сползла к краю, словно её выводили, пытаясь удержать корону на венценосной голове, бумага пахла чернилами, южным вином и тем кислым осадком власти, который появляется, когда человек ещё занимает трон, но трон уже присматривается к следующему жильцу.

Король сидел у распахнутого окна. В опочивальне не было слуг, и, что куда заметнее, королевы. На Альвероне оставалась расстёгнутая рубашка, небрежно сползшая с плеч, и усталость, которую не выносят на публику: она, в отличие от истории, смеётся не вовремя. Пальцы короля царапали подлокотник, будто дерево могло удержать его лучше, чем люди, клятвы и привычка подчиняться.

Королевы умерла вчера ночью. Её смерть стала последним гвоздём в крышку гроба, забитым уже после похорон из любви к аккуратности. Она держала Альверона одним фактом своего присутствия, ровным и непререкаемым, как дыхание спящего. Теперь её не стало, и государство обнаружило, что у короля внутри куда больше сквозняка, чем предполагал двор.

Уходя, Айман не оглянулся. Всё, что следовало уловить, уже было сказано запахом прокисшего вина, пустым взглядом в никуда и тишиной. Коридоры всегда знали больше парадных залов: в залах вещали для протокола, громогласно и выверенно, а в коридорах слова оседали в складках драпировок, впитывались в камень и всплывали наружу лишь тогда, когда становились уместны, обретая силу сплетни или приговора. Разница между ними часто сводилась к качеству бумаги.

Из бокового прохода вынырнула служанка с корзиной белья. Круглолицая, розовощёкая, свежая до неприличия, из той породы неприметных созданий, что умеют не мозолить глаза господам и при этом видеть всё, включая то, что господа называют «совершенно невозможным». Она застыла в полупоклоне, но глаза подняла раньше головы, хорошая девочка, обученная не только носить бельё, но и понимать, где именно начинается настоящая работа.

— Лорд Айман, — промурлыкала она. — Не нужно ли вам чего?

Он скользнул по ней взглядом и задержался чуть дольше, чем предписывал этикет. Потом с лёгкой небрежностью щипнул её за бедро. Жест вышел нарочитым, как плохая актёрская игра, где фальшивая интимность призвана заменить подлинное чувство. Девчонка засмеялась звонко и вольготно, будто щекотки не боялась с пелёнок.

— Ой, да вы смелы, — выдохнула она, прикусив губу с видом опытной кокетки. — Или просто уверены, что вам всё сойдёт с рук?

— Смелость, милая, — Айман склонился ближе, почти касаясь губами её уха, — всего лишь опыт, поданный под правильным соусом.

— Значит, это был урок? — протянула она, хлопая ресницами.

Вместо ответа Айман чуть наклонился, и его пальцы скользнули по крахмальному фартуку. Одно неуловимое движение и сложенный листок исчез в её боковом кармане. Для случайного свидетеля это был флирт, для неё он стал сигналом, для него завершил очередной этап операции. Государства чаще падают не от грома пушек, а от того, что нужная бумажка оказывается в нужном кармане. Пушки потом просто подвозят для убедительности.

— Скорее проверка, — прошептал он ей в висок. — Для Астары. Без копий. Ответ через три дня.

— А если я умею не только ноги в нужном месте держать? — девушка кокетливо вздёрнула бровь, уже отступая.

— Тогда не роняй корзину, — сказал Айман громче, специально для стен, которые, как известно, обладают прекрасной памятью на компромат. — Хотя ноги… тут любая танцовщица удавится от зависти.

Служанка уплыла прочь, и её покачивающаяся походка являлась такой же частью профессии, как начищенный поднос. Айман проводил её задумчивым взглядом и пошёл дальше. Бумага в его собственной папке тихо хрустнула, подтверждая: всё, что надлежало передать, уже не имеет к нему отношения.

По дороге к канцлеру он успел закрыть ещё одну чужую биографию. Младший отпрыск западного лорда, обладатель родословной, громкой, как пустой барабан, держал при себе несколько зиратских удовольствий, одного слишком привязчивого приятеля из Ринделлоса и наивную уверенность, будто любовь, контрабанда и юность не оставляют документов.

Айман заглянул к нему на три минуты: упомянул начальника Тайной Стражи, положил ладонь на папку и получил всё необходимое: уточнение в архиве, молчание отца на ближайшем Совете и обещание не писать старому возлюбленному до конца года. Юноша старательно побелел и мог бы украсить собой любой фамильный склеп. Айман, уходя, даже почти пожалел его, но нежное чувство продлилось до ближайшего поворота, после чего умерло без отпевания.

Канцлер обретался на своём законном месте. Он принадлежал к породе людей, которые всегда «у себя»: в кабинете, в кресле, в хитросплетениях власти и, что особенно забавно, в уверенности, будто всё окружающее есть послушное продолжение их воли. Айман вошёл без доклада. Церемонии для их встреч давно превратились в анахронизм, вроде турниров, рыцарской чести и чиновников, читающих документы перед подписью.

Мардон восседал за бюро и перебирал бумаги с видом человека, которому всё на свете давно ясно, но он из чистого человеколюбия позволяет этим клочкам пергамента ещё немного пожить.

— Подпись есть, — без предисловий сообщил Айман, бросив папку на край стола. — Почерк соответствующий. Дрожь тоже.

Канцлер удовлетворённо кивнул, даже не притронувшись к документу:

— Он не отказался. Это важно. Хотя бы для протокола, Совета и тех, кто ещё верит, что отказ возможен.

Айман не удостоил это наблюдение ответом. Он обогнул стол и остановился над схемой столичных гарнизонов. Делать вид, что его всерьёз заботит дислокация, было приятнее, чем обсуждать очевидное:

— После ухода лорда-протектора Юга южных офицеров начали принижать, — заговорил он, водя пальцем по карте. — Не в документах, разумеется. В интонациях, в рассадке за столом, в этих тысячах мелочей, из которых и складывается ощущение, что ты здесь чужой. Старая дурная привычка Миренора: унижать чужое достоинство, когда собственное даёт трещину.