Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 37 из 228

Фраза повисла между столом, тетрадью и прикрытой улыбкой, не желая честно признаться, к кому относится: к Мариэн, которая всё ещё склонилась над цифрами, или к Айрис, не сумевшей окончательно задушить веселье. Марилен метала взгляды от дочери к мужу, от мужа к племяннице, решая, кого ненавидеть в первую очередь и почему это чувство до сих пор не оформлено в достойную сцену.

— Всё, Мариэн, — выдохнула она наконец. — Пока папа не измучил тебя своими сухими цифрами, иди отдыхать. Ты уже заражаешься его цинизмом. Это опасно, — в голосе появилась тяжёлая скорбь женщины, которая искренне считает себя последним храмом среди развалин: — Возможно, я единственная в этом доме, кому не чуждо чувство благородства. Не считая Айрис, конечно.

«В этом доме? Благородство?», — Айрис внутри засмеялась так громко, что, будь мысли слышны, лекаря позвали бы из соседних покоев. Айман откинулся в кресле и сплёл пальцы.

— Благородство в этом доме, конечно, встречается. У одного экземпляра громкий тембр и короткая память. У другого — хорошая осанка и чуть больше ловкости, чем положено мебели.

Айрис чуть вздрогнула. Внутри всё клокотало: «Ловкость? Мебель? Это что сейчас было? Про кого? Про меня? Я-то тут при чём, ваше высочество бухгалтерского ада?» Душа требовала показать ему язык, а лучше что-нибудь менее приличное и куда выразительнее, после чего хлопнуть дверью, чтобы благородство в доме наконец проснулось и вызвало плотника. Но лицо осталось ровным.

Именно тогда Айман поднял глаза. Взгляд щёлкнул, как лезвие в кармане: вижу, понимаю, ты хотела остаться в тени — ты в ней, но я знаю, где она начинается. Меньше секунды.

— …и если ты называешь это воспитанием, то я боюсь представить, каким ты был бы отцом без моих усилий! — взвизгнула Марилен, срываясь уже не на спор, а на истерику по инерции.

— Ты называешь это усилиями? — голос Аймана соскользнул в плоскую сталь. Без тени эмоции, без громкости, без театра. — Покупка нарядов и истерики в обёртке из благородства? Ты тратишь больше на драпировку, чем на содержание.

— Ах вот как… значит, всё, что я делаю, просто драпировка? — голос Марилен дрогнул, но лицо ещё держалось. Почти. Она подошла ближе, почти ткнула в него пальцем и тут же отдёрнула руку. — А ты, конечно, великий архитектор стабильности, уничтожающий семью ради таблиц! Ты хочешь, чтобы твоя дочь выросла кем? Маленьким бюрократом с отсутствием чувств?

— Я хочу, чтобы она хотя бы умела считать, когда её мать тратит по десять золотых за розу зимой. Для ужина на троих. Где двое не едят.

— Потому что хоть кто-то в этом доме должен помнить, что такое красота! Что такое достоинство! — голос Марилен сорвался вверх. — А не сидеть ледяным големом и разбирать цветы на себестоимость! Всё как всегда! Ты прав, остальные просто мебель с претензией на обивку!

Мариэн выдохнула. Глаза метались между родителями, и было ясно: она всерьёз просчитывает траекторию падения под стол, как рабочий план эвакуации. Айрис заговорила почти неслышно, тонкий мостик, перекинутый через полыхающий ров:

— Простите… Мариэн, ты не хотела бы, если закончила, пойти со мной? Я как раз собиралась рассказать, как прошёл приём у леди Харилен. Было неловко, но думаю, тебе будет смешно. И ты ведь хотела показать мне новые серьги из аметиста?

Мариэн вскочила почти по команде. В лице смешались благодарность и отчаяние человека, которого вытащили из тонущей лодки за воротник.

— Да. Очень хочу. Прямо сейчас, — прошептала она, будто спор мог снова затянуть её обратно, если говорить громче. Айрис кивнула, коснулась её локтя и повела к выходу, точно зная, как пройти между линиями огня. За спиной повисла тишина, где уже не спорят, а выбирают, куда ударить.

— Извините за вмешательство. Я просто подумала, что это важно, — тихо сказала Айрис через плечо. Она выводила ребёнка из зала, где начался пожар, а взрослые спорили, какого цвета пламя благороднее.

Дверь закрылась мягко, без скрипа. Так закрывают зону поражения. В кабинете осталась тишина без облегчения: всё уже сказано, но последствия ещё не распределены. Воздух стал плотнее, готовый обрушиться внутрь. Первой голос нашла Марилен.

— Прекрасно. Просто прекрасно. Даже Айрис, оказывается, уже чувствует себя здесь как хозяйка.

И этот голос услышали все. Айрис и Мариэн, только прикрывшие за собой дверь, вздрогнули, потому что реплика прорвалась сквозь дерево так же легко, как ненависть через хорошие манеры. В коридоре у стены замерла служанка Марта со стопкой белья, слова госпожи утяжелили ткань в руках. Даже Амрит в прихожей едва заметно перешагнул с ноги на ногу, не желая быть свидетелем того, что и без того слышали все стены.

***

Часы давно перевалили за полночь. Где-то наверху Марилен всхлипывала с усердием профессионала: старательно, с паузами, под внутреннюю дирижёрскую палочку. Каждый вздох — сольный аккорд боли, каждая пауза — приглашение миру наконец оценить масштаб трагедии.

Мариэн посапывала в детской мирно. Иногда во сне коротко посмеивалась, ещё искренне, без взрослой осторожности, которая потом превращает улыбки в дипломатический инструмент. Айман остался в кабинете: на диване, с бокалом северного вина, уже разобранными бумагами и взглядом, устремлённым в ту внутреннюю пустоту, где действия собираются раньше слов. Вино было терпким, холодным, уместным. Всё в этой комнате наконец молчало как надо.

Дверь скрипнула едва слышно. Неуверенно, почти виновато: даже предметы в этом доме знали, что лучше не попадать в чужую драму без приглашения. Айрис вошла почти бесшумно. Простое платье, распущенные волосы, усталое лицо, на котором уместность держалась крепче сна. Она остановилась у порога.

— Простите, — сказала почти шёпотом. — Я просто подумала, что вы, возможно, ещё здесь.

Айман лениво двинул рукой, сухое разрешение: можешь быть здесь. Пока. Айрис опустила взгляд, приняла правило и сделала несколько шагов вперёд. Порог был уже не в двери. Он проходил между послушанием и намерением.

— Я не хотела вмешиваться вечером, — сказала она спокойно, без мнимого покаяния. — Правда. Это вышло… само.