Страница 36 из 228
Глава 11.
В домашнем кабинете держалось мягкое, полутёплое безвременье: толстые стены не выпускали жар дня, тяжёлые шторы удерживали тишину, огонь в настенных лампах мерцал скорее для ритма, чем для света. Айман сидел за массивным столом, перо двигалось по пергаменту ровно, строка за строкой, будто сама бумага понимала: её не спрашивают, её используют.
Напротив устроилась Мариэн. Спина прямая, губы поджаты, пальцы сжимают перо так крепко, что бедный гусиный труп, будь он способен к посмертному мнению, наверняка пожаловался бы в цех писчих принадлежностей. На коленях у девочки лежала тетрадь, исписанная цифрами, процентами и мелкими птичьими лапками вычислений — торопливо, не всегда красиво, зато старательно. Для ребёнка, выросшего рядом с Марилен, это уже граничило с подвигом: Мариэн не просто думала, но ещё и делала это письменно, не призывая на помощь кружево, древнюю кровь рода и прочие универсальные заменители мозга, прекрасно работающие ровно до первого счёта от поставщика.
— Итак, — произнёс Айман спокойно, а его спокойствие всегда тревожило больше окрика, — у тебя лавка. Купила ткани на восемь серебряных, продала на десять. Сколько заработала?
— Два, — выпалила Мариэн слишком быстро, явно надеясь проскочить подвох до того, как подвох заметит её и схватит за подол.
— Да, — кивнул он. — А теперь: во сколько процентов выросла сумма?
Она дёрнула плечом, стряхивая сомнение, и щёлкнула пальцами в воздухе, будто правильный ответ можно было поймать между большим и указательным. Айман молчал. Только придвинул песочные часы и перевернул их:
— Чтобы потолок не подсказывал слишком долго, — пояснил он.
— Двадцать пять процентов, — отчеканила Мариэн, глядя прямо, будто экзаменатора можно впечатлить не только знанием, но и скоростью нападения.
— Верно. А если ткань испортилась?
— Тогда… тогда надо понять, сколько потеряла, — она замялась, но почти сразу оживилась, уже нащупав логику под пальцами. — Но если остались деньги, можно попробовать снова. Верно?
— Да. Если понимаешь, почему потеряла.
Мариэн закатила глаза, демонстрируя миру всю тяжесть своего положения: умная, терпит, государство пусть запомнит, что над живой душой совершается насилие арифметикой. Но к пергаменту вернулась. Айман провёл пальцем по краю таблицы и произнёс тише, почти для неё одной:
— Когда будешь считать на чужих деньгах, считай вдвое быстрее. И ошибайся вчетверо меньше.
Мариэн сделала ненужную пометку наискось. Она тянула время, собирая внутри следующий вывод, и Айман не торопил. Детям вообще полезно иногда дойти до мысли самим, чужая истина, вбитая молотком, держится хуже, чем собственная, найденная через раздражение и скрип зубов. Наконец она подняла взгляд.
— Значит, если считать на чужих деньгах, нужно делать это быстро, точно… и без лишних чувств, — сказала она и чуть дёрнула бровью, проверяя, не рухнет ли потолок от такой взрослости. — Но если считать без чувств, значит, и терять будет не так больно.
В его взгляде мелькнуло одобрение: росток прорезался сквозь таблицы, не наступите сапогом. Айман как раз собирался ответить, или, что вероятнее, позволить тишине выдавить из Мариэн ещё один самостоятельный вывод, когда дверь распахнулась.
— Ученье — свет, но свечи-то дорогие! — провозгласила Марилен, расправляя полы накидки, будто кабинет был сценой, публика уже заскучала, а главная певица наконец явилась спасать вечер от смысла. Голос зазвенел слишком звонко для этого часа, и пергаменты на столе, кажется, начали сохнуть быстрее от одной только интонации. Она даже не посмотрела толком ни на дочь, ни на супруга. Ей не требовалось: её присутствие само по себе считалось событием, а интонация — полноценным жестом внимания. — Не поздновато ли для занятий?
Айман едва повёл плечом. Мариэн не пошевелилась вовсе, только уткнулась в записи, и пустая строка перед ней вынуждена была притвориться важным документом. Следом вошла Айрис, почти неслышно, встала у двери с опущенным взглядом и сложенными руками. Не пряталась, но и не просила места. Её глаза быстро скользнули по сцене: Айман за столом, Мариэн с пером, Марилен в пике своего театрального часа.
— Мариэн прогуливает арифметику, — сказал Айман, не меняя положения. — И ты её покрываешь.
— Ох, Айман, ну что за слова! — Марилен всплеснула руками. — Она же девочка! Ей нужна грация, уверенность, чутьё, а не эти сухие подсчёты. Главное, чтобы знала сложить и вычесть. Если она выйдет замуж правильно, ей не понадобятся проценты. Умной женщине не нужно доказывать это формулами.
— Если она выйдет замуж правильно, — проговорил Айман медленно, — тем более ей придётся считать. Хотя бы чтобы понимать, за что именно она выходит.
— Айман! — вспыхнула Марилен, шагнув ближе. — Это уже…
Закончить она не успела.
— Конечно пригодится, — тихо вставила Мариэн, не поднимая головы. Перо застыло в её пальцах, как маленькое знамя перед очень глупой, но честной атакой. — А как я, по-твоему, буду высчитывать, сколько процентов прибыли я недополучаю от мужа на свои хотелки? А если развод? Мне же обязана причитаться половина. А желательно две трети. Пока не найду мужа поприличнее.
Марилен застыла. Возмутиться значило признать, что она услышала. Промолчать — почти согласиться. Ни один вариант ей не подходил, поэтому она выбрала древний аристократический путь: стоять с распахнутыми глазами и ждать, когда реальность сама принесёт извинения на серебряном подносе.
Айрис держалась почти образцово. Она прикрыла рот ладонью, кашель прозвучал приглушённо и слишком вовремя, чтобы быть случайным. Плечи едва дрогнули, смех рвался наружу, но был задушен тем же способом, каким благовоспитанных девочек учат душить лишнее слово за ужином. Взгляд, однако, успел блеснуть.
Айман не повернул головы. Вот как. У цветущей айвы, оказывается, есть чувство юмора. Ему вдруг стало интересно не то, над чем она смеётся, а сколько ещё таких смешков она умеет прятать за ладонью, ресницами и аккуратным поклоном. Контакт с настоящей Айрис. Второй за неделю. И куда интереснее первого.
— Вот. Уже лучше, — произнёс Айман ровно и лениво, не обращаясь ни к кому напрямую.