Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 35 из 228

Айман снова закрыл глаза. На лице появилась едва заметная тень удовлетворения: внутренний расчёт совпал с внешним результатом. Айрис же мысленно фыркнула: «Значит, шпионить. Вслушиваться, вглядываться, собирать. Он, конечно, считает, что использует меня. Девочка с хорошим слухом и скромной позой. «Айрис, присмотрись. Айрис, расскажи». Пусть. Но всё, что я найду, сначала пройдёт через меня. И если ты думаешь, что я принесу тебе добычу в зубах, милорд, то хотя бы положи на пол красивый коврик. Мне же не всё равно, где изображать собачку».

Глаз он не открывал, но голос после паузы стал чуть тише, будто принадлежал не взрослому мужчине, а мысли, решившей заговорить.

— Будь осторожна, Айрис.

Она чуть наклонилась вперёд, словно проверяя, правильно ли расслышала. Сохранив прежнюю полуулыбку, он закончил уже иным тоном, где слышались насмешка, угроза и лёгкий привкус скучающего цинизма.

— В столице любят сплетничать. Но сами сплетники почему-то редко доживают до конца истории. Выбор у них всегда одинаковый: исчезнуть красиво или некрасиво, а красота, как ты уже могла заметить, обычно стоит дороже.

Он снова закрыл глаза, будто разговор завершён, а на деле только расставил фигуры на доске. Айрис слегка кивнула с выражением, каким благодарят за дельный совет, и расправила страницы. Он не шевелился. Лежал в полутьме, в позе настолько уверенной в своей небрежности, что лишь наивный поверил бы в сон. Взгляд сквозь ресницы тянулся в её сторону, не обозначая интереса и позволяя тишине делать за него работу.

Страницы менялись. Дыхание комнаты выравнивалось. Тишина устоялась, как мебель, сдвинутая и оставленная на новом месте. И только спустя какое-то время, когда внимание будто обмякло, Айрис чуть сместилась, повернула голову, словно шея затекла от долгого сидения, и медленно провела по ней пальцами. Жест был простейший, но в этом и была его угроза. Не почесаться — коснуться. Пальцы шли, будто примеряли чужую роль, как будто тело вспоминало то, что сознание ещё даже не называло.

Айман поймал себя на том, что дыхание сбилось на миг. Усмешка вышла слишком тонкой, чтобы скрыть факт: этот будничный жест задел куда глубже, чем положено. Он не сдвинулся ни на дюйм, но почувствовал, как под воображаемыми пальцами сдвинулась ткань собственной рубашки. Не может быть, чтобы она не знала. Или знала? Если знала — это уже партия. Если нет, её тело играет лучше, чем разум.

Воображение, это непрошеное и крайне плохо воспитанное создание, уже достраивало картину. Там, где её пальцы прошли с нерешительной мягкостью, он вёл бы иначе: медленно, снизу вверх, с отмеренной точностью. Темпом, от которого у женщины замирает не голос, а сама мысль. Он знал, как кожа отвечает, когда к ней прикасаются не из вежливости, а с изучающей, хищной тщательностью.

Там, где её жест был будничным, его движение стало бы картой завоевания.

От запястья вверх по нежной внутренней стороне предплечья, где вены просвечивают голубым. Дальше по шее, кончиками пальцев, едва касаясь, чтобы почувствовать, как пульс ускоряется под кожей. Ниже, к основанию шеи, где ямка между ключицами собирает тепло. Потом вдоль позвоночника, медленно проводя ладонью по линии спины, отмечая каждый позвонок, где тело невольно выдаёт себя лёгкой дрожью.

Особенно левая ключица, чуть более выступающая, изящная, как у тех, кто привык сдерживать выдох. Эту точку он оставил бы напоследок.

Не соблазн. Не обещание. Метку.

Он позволил себе это воображение, как бокал вина в неположенный час: пробовать можно, пить нельзя. Не шевельнулся, но пальцы на подлокотнике сжались крепче, чем следовало. И на этой выверенно медленной ноте он всё же уснул, так, что не запомнил, где мысль перестала быть мыслью, а тело растворилось в покое. Осталась последняя фиксация: её ключицы. Тонкие. Настороженные. Пока — граница. Но уже обозначенная.

Айрис подняла глаза от книги только тогда, когда его дыхание действительно стало ровнее. Посмотрела на него спокойно, почти ласково, хотя ласка в её исполнении больше походила на тонко заточенный нож, завёрнутый в лавандовый платок.

«И вот весь стратег, — фыркнула она про себя. — Уснул как суслик, хоть режь. Смешной. Опасный, самодовольный, невозможный… но смешной».

Она перевернула страницу и улыбнулась в книгу так тихо, что даже библиотека сделала вид, будто ничего не заметила.