Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 34 из 228

— Кажется, она помогала маме с танцами, — прошептала Айрис. — Я не присутствовала. Мне только рассказывали.

Айман едва заметно качнул головой, смакуя ответ, как коллекционное вино с подозрительно долгим послевкусием. Талия — для отца. Неэра — для матери. А танцы в таких историях всегда означали нечто большее, чем перемещение ног под музыку. Он зафиксировал всё: пунцовые щёки, как она сжала закладку, словно она удерживала её над пропастью позора, и то, как слишком быстро отвела взгляд. Хрупкая, настоящая, выращенная в стерильной витрине приличий. Или слишком хорошо выучившая, как выглядит витрина.

— Танцы, — произнёс он, и голос стал мягким, как бархат, скрывающий лезвие. — Весьма изящный способ передачи знаний. Особенно в сумерках, за закрытыми дверями, где свидетели только тени на стенах. Ты была достаточно взрослой, чтобы понимать: когда «подруга» появляется в доме, речь обычно не о вышивании крестиком. Или действительно не догадывалась, чем именно они занимались?

Он не давил. Он просто расставлял капканы, предлагая выбор: соврать, покаяться или промолчать с видом оскорблённого достоинства. Айрис медленно подняла взгляд. В нём не было дерзости — лишь отчаянная попытка удержать фронт, который якобы трещал по швам.

— Я знала, что мама… — шёпот был едва слышным. — Просто это никогда не называли вслух. Всё происходило, будто это часть распорядка.

Айман кивнул почти сочувственно, и уголок его губ дрогнул. Зафиксировано. Молчание и тело всегда идут рука об руку, особенно в неофициальных союзах.

Разумеется, Айрис знала куда больше. Но не собиралась признаваться, что Талия и Неэра были её наставницами в дисциплинах, которые не преподают в пансионах: уроки движения, замаскированного под случайность, искусство взгляда, который бьёт точнее арбалетного болта, умение повернуть запястье, чтобы это выглядело как милость, а не ловушка.

Один тонкий палец медленно скользнул по собственной руке, будто смахивая невидимую пылинку. Затем вся ладонь продолжила движение — медленно, лениво, с намеренной чувственностью прошла от запястья вверх по нежной внутренней стороне предплечья и замерла на пульсе, там, где кожа была особенно тонкой и прозрачной.

Под пальцами отчётливо билась жилка — быстро, предательски. Айрис слегка надавила подушечкой большого пальца, словно проверяя, насколько сильно её сердце выдаёт волнение. Жест получился интимным, почти ласковым к самой себе. Он оставлял за собой фантомный, тёплый след, как послевкусие от чужого прикосновения, которого на самом деле не было.

Айман вздрогнул. Совсем чуть-чуть. Короткий толчок в виске, секундная потеря гладкой неподвижности. Выдержка дала трещину именно там, где инстинкт оказался быстрее разума. Движение было почти невинным, но в этой «естественности» было больше опасности, чем в любой отрепетированной интриге. У игры есть правила. У невинности — только жертвы.

Айрис сидела неподвижно, взгляд потуплен, пальцы на руке будто жили своей жизнью. Великолепно. Даже если он сейчас заподозрит игру, доказать будет нечего. Девочка просто нервничает. Конечно. Девочки ведь постоянно нервничают, когда взрослые мужчины задают вопросы о любовницах их родителей. Мир таков, надо проявлять понимание.

— А ты не знаешь, куда они исчезли? — спросил Айман привычно-усталым тоном, пряча за ним внезапное замешательство. — Марилин… они ведь уехали незадолго до её смерти. Куда?

Айрис выдержала паузу, решая, сколько правды он заслужил сегодня, и пришла к утешительному выводу: нисколько.

— Не знаю. Мне никто не сказал. Они просто исчезли. Мама сказала уехали. Вот и всё.

Айман ограничился формальным кивком. Принято к сведению. Он опустился на диван, принимая позу хозяина положения: расслабленную, но с напряжением в линии плеч, выдающим, что внутри механизм продолжает работать. Глаза он закрыл, давая понять, что аудиенция окончена. А внутри Айрис та часть души, что не умела краснеть, холодно усмехнулась: «Так я тебе и сказала. Ищи сам, дядя. Но если найдёшь Талию, передавай привет маме».

Она осталась на месте, будто кресло приросло к платью. Ни лишнего вдоха, ни малейшего жеста. Но тело знало: он не спит. Он наблюдает не глазами, а тишиной. Оставил ей время, чтобы она сыграла привычную роль — милой, тихой, сдержанной, удобной до безобидности. И он действительно заговорил снова, не открывая глаз.

— Айрис… напомни, когда вы с тётушкой собираетесь почтить своим визитом вечер у леди Харилен?

Она вздрогнула чуть-чуть, будто проверяла, можно ли уже расслабиться. Ответ прозвучал мягче, чем положено по светским правилам.

— Завтра. Нас пригласили ещё на прошлой неделе.

— Жаль, что не смогу, — произнёс Айман с оттенком сожаления, совершенно не похожего на сожаление и потому почти честного. — Работа. Государство не развалится само, хотя делает героические попытки. Но я питаю слабость к светским сплетням. Не ко всем, конечно, только к тем, из которых потом вырастают события по-настоящему занимательные.

Он приоткрыл один глаз и скользнул взглядом по ней. Улыбка намекала на мягкость, но была отмерена так точно, что напоминала оскал.

— Сделай для меня одну мелочь. Завтра просто слушайте. Интонации, взгляды, имена, те, что повторяются чаще других. Даже если покажется глупым или неважным — расскажите. Всё. Особенно глупое и неважное. У людей есть очаровательная привычка прятать правду именно там, где стыдно искать.

«Крайне мила, — отметил Айман. — И, вне всяких сомнений, может оказаться полезной. Новое лицо в столице, безвредная внешность, безупречные манеры и отсутствие видимой игры — иногда это ценнее прямого агента. В толпе её не заметят, потому что она именно та, кого принято не замечать. Забавный дар. У одних на такое уходит жизнь, ложь и театр. Ей достаточно молчания и пары взглядов».

Айрис кивнула быстро, с готовностью, которая трогала бы, будь он человеком более доверчивым и менее опытным в области чужих декораций.

— Конечно. Я всё запомню, — сказала она мягко, почти благодарно, будто ей наконец дали маленькое поручение и тем самым приоткрыли дверь внутрь.