Страница 28 из 228
Глава 8.
Айман стоял у окна, изучая отчёт с ленивым прищуром, за которым обычно скрывалась готовность к немедленной экзекуции. Бумага была дорогой, с тиснением и благородной плотностью, но за старательным почерком отчётливо проступал чиновничий пот. Страх — материя липкая, он впитывается в пергамент надёжнее любых чернил, особенно если автор понимает, чью именно биографию рискнул препарировать.
Первым пунктом шли земли. Старые родовые угодья, которые его тесть, лорд Калирон, когда-то картинно пожертвовал короне под соусом национальной стабильности. В ту эпоху благородство измерялось количеством сданных актов собственности, и тесть, надо признать, не поскупился на жесты. По факту же через каскад подставных лиц и цепочку доверенностей, больше похожую на генеалогическое древо сумасшедшего, земли вернулись под крыло Аймана. Доход они приносили скромный, зато исправно оплачивали содержание виллы — белокаменного призрака с колоннами у воды.
Официально вилла пустовала. В реальности она была идеальным узлом: склад архивов, перевалочный пункт для своих и гнездо, откуда расходились нити в три соседние провинции. Карнару, разумеется, не следовало туда смотреть. В идеальном мире ему вообще не следовало бы смотреть дальше собственного носа, но, к сожалению, глава Тайной Стражи обладал глазами, мозгом и профессиональной привычкой портить людям утро.
Айман свернул лист. Нужно срочно перекинуть стрелки: разбудить в ищейках Карнара жадность или похоть, лишь бы они не вздумали интересоваться пустующей недвижимостью. Пусть ищут бриллианты в выгребных ямах — занятие не благородное, зато привычное.
Второй пункт отчёта напоминал комедию масок. Слуги, которых Марилен с выражением надушенного благочестия именовала бедной роднёй, в ведомостях пели дивные песни об уклонении от налогов. Все эти «кузины Ранель» и «сиротки при доме Калнартирион» были настолько роднёй, насколько кухонный таракан является домашним любимцем, если его вовремя не прихлопнули. Марилен называла это помощью в поиске достойной судьбы, хотя судьба обычно ограничивалась корытом в прачечной и правом не умереть от голода слишком быстро.
Айман не мешал. Каждая такая сиротка была его ушами. Девочки, выросшие в страхе перед возвращением в деревню, где мыло варят из костей, обладали бесценным даром: умели молчать в лицо хозяйке и вдохновенно докладывать хозяину. Марилен считала себя милосердной. Айман считал её милосердие удобной формой кадрового набора. В отличие от многих семейных добродетелей, эта хотя бы окупалась.
Третий пункт заставил его пальцы замереть.
Семья. Тётка Айлена, исчезнувшая с каким-то ноктарионцем тихо, словно её стёрли с лица земли, а потом ещё и благодатно помершая в том же Ноктарионе. Родня отреагировала на письмо с соболезнованиями с потрясающим экономическим прагматизмом: ни траура, ни свечи, ни лишнего вздоха. Фантом испарился, не оставив долгов, и на том спасибо.
Однако цифры — вещь упрямая. Ровно через год после исчезновения тётки родители вдруг воспылали чадолюбием и усыновили его, Аймана. Даты в бумагах стояли подозрительно ровно, а источник происхождения младенца был замазан так тщательно, что сам подлог кричал громче любого признания. Айман усмехнулся, глядя на закат. Десятилетиями он выкорчёвывал любые намёки на эту связь, скармливая ищейкам Стражи пустые обрезки, старые слухи и достаточно грязи, чтобы они радостно в ней захлебнулись. И вдруг этот отчёт. С датами, совпадениями и штрихами, которые он считал похороненными.
В Миреноре за такое обычно не вызывают на дуэль, здесь просто делают так, чтобы у человека внезапно испортилась карьера, здоровье и отношения с ближайшим могильщиком.
Айман перелистнул страницу. Следующий раздел пах старыми секретами и дорогой контрабандой.
Марилин. Мать Айрис. В отличие от его супруги, чей горизонт мечтаний заканчивался новыми шторами, покойная сестра обладала талантом к теневой логистике. Винные караваны под липовыми именами, грузы с подозрительно случайно сорванными пломбами, зиратские благовония, ввезённые в обход всех мыслимых лицензий. Марилин играла по-крупному, прикрываясь фамильным гербом и тем видом невинной хрупкости, который в приличных домах ошибочно принимают за отсутствие зубов.
Но по-настоящему Аймана зацепило другое.
Две женщины из Зирата. Официально — компаньонки. По факту — живое оружие, аккуратно обёрнутое в шёлк. Талиа аль-Набрин, чьи танцы были лишь способом эффектно подойти ближе к чужому горлу, и Неэра бинт Калсада, выпускница Дома Удовольствий, заведения, где дисциплина похлеще, чем в гвардейской академии, а похоть возведена в ранг ремесла с отчётностью и выпускными экзаменами.
Они жили в доме Марилин четыре года. Четыре года под прикрытием женских посиделок, благовоний, вышивки и разговоров о погоде. И обе испарились за две недели до кончины хозяйки. Прелестное совпадение. Из тех, что заставляют опытного человека не умиляться, а проверять замки, завещания и состав супа.
Спросить Айрис? Идея была сомнительной. Девчонке наверняка скармливали сказки про добрых тётушек с востока, пока те учили её мать… чему именно? Айман вспомнил сад. Безупречная скромность, канонический румянец, опущенные ресницы. И та внезапная, едва уловимая дрожь пальцев, когда он позволил себе чуть больше вольности с бокалом.
Фасад был отшлифован до зеркального блеска, но тело выдавало аритмию. В саду девочка показала, что внутри неё уже запущена какая-то игра. Вопрос лишь в том, чьи гены победили. Если материнские, перед ним бомба с часовым механизмом, замаскированное под фарфоровую статуэтку. Такую придётся вскрывать медленно, слой за слоем, чтобы не перепутать искусство с банальной девичьей слабостью. Если же она действительно «в отца», вся эта хрупкость подлинная, и её раздавят в первой серьёзной стычке. Тогда партия короткая, почти скучная.
Айман потянул к себе вторую папку. Красный шнур и лаконичная пометка «критичное» — высшая форма бюрократического кокетства, обычно означающая, что внутри лежит либо чья-то голова, либо чьё-то состояние. Чаще и то и другое, для полноты жанра.