Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 26 из 228

Он сделал ещё один неторопливый глоток. На нижней губе осталась крошечная влажная капля вина, блестящая, словно роса на запретном плоде. Айман поднёс руку к лицу, будто поправляя манжет, но задержал запястье у рта дольше, чем позволяли любые приличия. Большой палец медленно, с тянущей порочной неспешностью провёл по влажной кромке нижней губы, размазывая каплю. Словно он ласкал не себя. Палец слегка придавил мягкую плоть губы, заставив её приоткрыться, и на мгновение блеснул влажный кончик языка, коснувшийся подушечки пальца.

Айман чуть наклонил голову и посмотрел на Айрис сквозь полуприкрытые веки. Затем, не отрывая взгляда, медленно провёл языком по тому же месту, почти издевательски, будто пробовал на вкус саму мысль о том, как напиток будет выглядеть на её губах.

Воздух между ними стал густым, тяжёлым, пропитанным ароматом разогретого солнцем вина, нагретого камня и её собственного прерывистого дыхания, которое она тщетно пыталась выдать за ровное.

Он потянулся за бокалом снова. Пальцы скользнули по тонкой ножке стекла значительно ниже, чем требовалось, обхватили её уверенно, почти жадно. Большой и указательный пальцы медленно погладили гладкую поверхность вверх-вниз: один раз, второй, третий, с гипнотической неспешностью. И замерли ровно на то мгновение, которое требуется воображению, чтобы подставить вместо холодного хрусталя тёплое запястье, тонкую кожу и пульсирующую жилку.

Айрис не отвела глаз. Только игла на миг зависла над тканью. Потом вошла, глубоко, ровно, безжалостно. Как будто она прокалывала чью-то самонадеянную уверенность в том, что уже сдалась. Айман чуть наклонил голову набок, словно прислушиваясь к тому, что она не произнесла вслух. Уголок его рта дрогнул: не улыбка, а её хищная тень.

«Продолжай вышивать, маленькая, — подумал он, не отрывая взгляда. — Каждый твой стежок — ещё одна нить, которой ты сама себя пришиваешь к этой игре. А я люблю, когда добыча старается выглядеть занятой. Это делает момент, когда она наконец перестанет притворяться, особенно вкусным».

Сорока снова загоготала, коротко, злорадно. Будто напоминала: в этом саду никто не выигрывает. Всего лишь меняются роли. И цена за перемену всегда одна: чья-то кожа под чужими пальцами.

«Хоть бы вежливости набрался, ублюдок дипломатический», — мысленно фыркнула Айрис, но внешний фасад остался безупречным: мягкая полуулыбка, ресницы опущены, плечи ровны. Она не отвернулась сразу. Позволила взгляду задержаться настолько, чтобы жест был расценён как внимание, а не вызов. В конце концов, человек старается: подбирает ракурсы, терпит солнце, вымеряет силу нажима на стекло. Невежливо игнорировать чей-то труд, особенно если этот труд — тщательно выстроенная демонстрация власти.

Айрис словно очнулась, мягко моргнув, будто только что задержала взгляд на чём-то слишком ярком и обжигающем. Пальцы сбились со стежка, игла замерла в воздухе. Она поспешно отвела глаза и отложила пяльцы, делая вид, что просто засиделась в собственных мыслях.

Рука потянулась к кувшину. Струя воды звонко ударила в бокал, но запястье предательски дрогнуло. Несколько капель выплеснулось на стол. Она сделала слишком большой глоток, жадно, почти отчаянно, словно и правда умирала от зноя. Вода обожгла горло. Капля сорвалась с уголка её губ, медленно скатилась по подбородку, оставляя влажную блестящую дорожку, и исчезла в глубоком вырезе платья, прокатившись между ключицами.

Горло внезапно сжалось. Она не знала, как глотать под его взглядом. Казалось, каждая мышца её тела выдала её: напряглась шея, чуть приоткрылись губы, грудь поднялась чаще, чем следовало. Даже кожа на груди, там, куда упала капля, предательски порозовела.

Айман видел всё.

Она остановилась лишь на мгновение. Затем, собравшись с силами, невозмутимо достала тонкий батистовый платочек и промокнула влажный след на подбородке, медленно, без жеманства. Движение вышло почти царственным.

— Сегодня удивительно душно, — произнесла она, наклонившись к Марилен и понизив голос до доверительного шёпота. — Простите, тётя, никак не привыкну к местной погоде.

Марилен мгновенно заговорила, умильно всплеснула руками, пообещала позвать слуг с охлаждённым настоем и зонтом. Айрис, не оборачиваясь к тени, знала: тот, чей взгляд она ощущала, видел каждую паузу, каждое колебание воды и румянец после глотка. Если партия действительно началась, этот почти случайный ход уже был сделан, и доска на миг стала её.

Айман слегка повернул бокал набок и провёл подушечкой указательного пальца по влажному ободу, медленно, круговым движением, словно гладил чувствительную кромку чьих-то приоткрытых губ. Пальцы двигались уверенно, с лёгким нажимом, будто он уже представлял, как эта же подушечка будет скользить по совсем другой, куда более тёплой и влажной границе.

Затем он поднёс край бокала к своим губам и замер. Не стал пить сразу.

Тёплое дыхание вырвалось из его рта и запотело тонкое стекло, сделав поверхность ещё более скользкой и блестящей. Он коснулся кромки губами — медленно, тягуче, почти непристойно нежно. Нижняя губа чуть приоткрылась, обхватывая край бокала, а язык едва заметно, но совершенно отчётливо скользнул по внутренней стороне обода, собирая оставшееся вино.

Движение было до того спокойным и точным, что прямота показалась бы почти милосердием. В этом жесте не было спешки — только обещание, что когда он наконец доберётся до неё, всё будет точно так же: медленно, глубоко и безжалостно тщательно.

Айман не отводил глаз от девушки ни на секунду.

Айрис поймала удар прямо под дыхание. Спина выпрямилась ровно настолько, чтобы корсет врезался в рёбра. Первый корявый стежок за несколько лет испортил край листа на вышивке, нить натянулась с едва слышным треском. Лицо осталось спокойным. Только зрачки расширились, а пальцы сжали ткань чуть сильнее, чем следовало бы приличной девушке.

«Нельзя так реагировать, — решила она. — Ни в коем случае».

Она склонила голову чуть в сторону, будто всматривалась в ровность последнего стежка. Снаружи идеальная покорность: мягкая улыбка с нужным оттенком скромности, взгляд опущен ровно настолько, чтобы казаться прилежной, но не сломленной. Внутри же холодная, почти медицинская усмешка: «Хочешь, чтобы я дрогнула? Чтобы кожа прошла мурашками от твоего жеста? Получишь видимость. Ровно столько, сколько нужно, чтобы ты поверил в свою победу. А настоящее оставлю при себе, в той части, куда ты ещё не добрался даже взглядом».