Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 25 из 228

Они обустроились за плетёным столиком, разложив вокруг себя гобелен из мелкой роскоши: корзинку с вышивкой, складной стул с валиками, потому что на садовых скамьях «сквозит» даже в безветрие, и выражение лица, уместное разве что для аллегории Порядка. Айман, сидевший в густой тени, предпочёл остаться невидимым. Участие в этой семейной идиллии утомляло его сильнее, чем составление налоговых отчётов. Марилен сидела к нему спиной, и это было единственным подарком, который утро решило ему преподнести.

— Какая прелесть, — изрекла Марилен, изучая вышивку Айрис, изыскивая изъян, чтобы немедленно дать ценный совет. — Милая, у тебя такие тонкие стежки. Просто безупречные.

— Вы преувеличиваете, тётушка, — Айрис улыбнулась ровно на три миллиметра, эталон скромности.

На самом деле нет. Стежки были совершенны благодаря дисциплине, вбитой в кости. Вышивка для Айрис никогда не была творчеством. Когда в детстве рука дрожала и игла уходила в сторону, наставница-эльфийка молча втыкала стальное острие в подушечку её пальца. Неглубоко, но достаточно, чтобы кровь закрепила урок: за любое отклонение от нормы полагается цена.

«Будь прекрасной. И терпи. С улыбкой», — шептала наставница. Айрис терпела. И шила лучше всех.

Марилен, разумеется, об этих нюансах не догадывалась. Она смотрела на ткань с пустым выражением, присваивая себе чужие заслуги одним только родственным правом.

— Ты просто вылитая мать. Она тоже никогда не бросала начатого, хотя, в отличие от тебя, не тратила утро на пустую болтовню с горничными. Всё было просто и со вкусом. Как она держала дом, ума не приложу. Такая хрупкая, а муж, говорят, вздрагивал, когда она просто называла его по имени.

В голосе Марилен звякнула зависть. Она тут же замолчала и резко поправила складку на юбке, проверяя, не разваливается ли её собственный авторитет. Айрис снова улыбнулась. Скромно, почтительно, как подобает идеальной племяннице. Но внутри ответ прозвучал суше и злее: «Я всё понимаю, тётя. Куда лучше, чем ты».

— Ах, ты так на неё похожа, — вздохнула Марилен. — Надеюсь, она смотрит на тебя… откуда-нибудь… и ей спокойно.

— Я тоже на это надеюсь, тётя, — отозвалась Айрис, не меняя выражения лица. Только пальцы чуть крепче сжали пяльцы. — Она знает, что я рядом с вами.

Айман в тени едва заметно прищурился. В короткой фразе ему почудилось что-то, что не укладывалось в образ фарфоровой девицы.

Глаза Айрис поднялись на секунду, чтобы это было прилично. Ни тени интереса, ни задержки на лице, ни намёка на внимание. Всё, как подобает леди: скромной, занятой вышивкой, слишком хорошо воспитанной, чтобы открыто глазеть на чужих мужчин. Особенно на мужа тётки.

Айман отпил вина медленно, фиксируя то, что не нуждалось в комментарии: аккуратный изгиб губ, правильную паузу, взгляд не на него, а сквозь. Умна. Уже читает поле. Не торопится, значит просчитывает. Прежде он полагал, что мир её раздавит: сперва город, где мягкость считают просчётом, потом родня, у которой осталась жадность, и наконец брак с кем угодно, для порядка и производства таких же безликих детей. Для таких, как Айрис, семейная жизнь лишь форма вежливой утилизации.

Теперь Айман сомневался.

Может, она просто выучила, как выглядеть хрупкой, чтобы никто не проверял прочность? Может, книги, исчезающие с полки, вовсе не случайны? Он запоминал названия. И порядок. Романы удобно смотрелись в руках юной барышни, позволяя играть в привычную невинность. Но между томиками встречались вещи куда менее объяснимые: трактаты по экономике, сборники речей, хроники с описанием налогов и земельных сделок. И один тонкий конспект по алгебре, сиротливо затесавшийся среди всего этого разврата чувств и приличных переплётов.

В саду на миг загоготала сорока, будто напоминая: даже утро способно насмехаться. Айрис не отвлеклась. Айман откинулся на спинку скамьи, медленно водя пальцем по хрустальному ободу бокала, и впервые за долгое время позволил мыслям свернуться не вокруг королевских доносов и бюрократических схем, а вокруг неё самой. Какую субстанцию скрывает кружево: лёд, вязкую сердцевину или огонь, который прожжёт официоз? Где кончается образ послушной леди и начинается опасная самостоятельность? На каком рубеже милая Айрис перестанет кланяться и обнажит зубы?

Девушка подняла глаза, когда это выглядело естественно, будто проверяла свет, ловила тень, следила за часами по углу падения солнца. Айман встретил её взгляд уже готовым: расслабленный, знойный, как дремлющий кот, но без намёка на беспомощность.

Подбородок покоился на тыльной стороне ладони, но пальцы были чуть расслаблены. Он медленно провёл кончиком языка по нижней губе, будто стирая невидимую каплю вина, а потом, не отрывая глаз от её лица, прикусил костяшку указательного пальца.

Зубы медленно вдавились в кожу, оставляя лёгкую белую отметину, которая тут же налилась розовым. Взгляд при этом оставался тяжёлым, тёмным, с лёгкой дымкой. Айман чуть наклонил голову, и уголок губ дрогнул в едва заметной усмешке, что обещает долгое, изощрённое, почти мучительное наслаждение.

Палец остался у губ ещё на секунду. Кончик языка лениво коснулся места прикуса. Как намёк на удовольствие, которое умеет быть терпеливым и потому становится куда опаснее прямого натиска.

Сад затаил дыхание. Айрис тоже. Пальцы напряглись на пяльцах, ещё миг и стежок пошёл бы криво, оставив на ткани аккуратный шрам несовершенства. Она наклонилась над вышивкой, и прядь мягко соскользнула на щёку. Жест вышел естественным, почти нежным, из тех, что в приличных домах ценят как доказательство невинности. Внутри: пульсация, злость, испуг и раздражающе живое тепло, которое расползалось от солнечного сплетения ниже.

«Ну что ж, дядюшка решил поиграть, — холодно констатировала она, вводя иглу в ткань. — Понимаю. Скучно быть богом, когда вокруг одни карлики».

Нить ложилась идеально ровно. В каждом стежке было сопротивление.

«Хочешь кроткую и покладистую дурочку… Получи её, милорд. Буду молчать, улыбаться и ловить твои взгляды под ресницами до тех пор, пока это кормит твоё превосходство. Главное, чтобы ты не заметил, в какой момент сам начнёшь подставлять руку».

Следующий её взгляд был уже совсем другим. В нём появилось напряжённое угадывание: то ли это игра, то ли прицел. Но за этой дрожащей неуверенностью Айман первым заметил главное: острое, почти испуганное осознание того, что происходит.