Страница 24 из 228
Глава 7.
Неделя в доме тётушки пролетела как затянувшийся визит к лекарю: стерильно, мучительно вежливо, а в воздухе висит невысказанный вопрос, когда же наконец вырвут что-нибудь лишнее. Семь дней Айрис тренировала мышцы лица, изображая кротость над белоснежными скатертями. Дежурные просьбы вроде «милая, передай хлеб» звучали здесь, будто за столом совершалось таинство коронации, а не обычное поглощение еды с приличным соусом. Дом Калнартирионов умел превращать даже завтрак в маленькую государственную церемонию, где каждый кусок масла лежал на тарелке с выражением фамильной гордости.
Марилен правила домом в режиме стихийного бедствия. Она не могла сама найти собственные тапочки, зато с упоением четвертовала горничную за покрывало, которое, видите ли, ниспадало под углом в восемьдесят три градуса вместо положенных девяноста. Тот факт, что ткань «не гармонирует с обстановкой», обычно выяснялся спустя месяц после покупки, совершённой самой же Марилен в состоянии вдохновенного эстетического припадка. Айман на этот парад истерик смотрел с философским спокойствием: некоторые явления природы дешевле не останавливать, а грамотно обходить. Слуги для него делились на полезные инструменты и движущиеся детали интерьера. Если деталь не скрипела и не требовала смазки в виде золота, она просто не попадала в фокус его зрения.
Юная Мариэн на фоне матери выглядела подозрительно живой. Она честно пыталась напускать на себя вид важной матроны, но маска сползала при виде первого же эклера. В ней ещё теплилась недостойная слабость: желание болтать с садовником о дереве, на которое можно залезть повыше, вместо рассуждений о высоких материях с выражением лица, будто ты родилась уже с брачным контрактом в колыбели.
Сама Айрис за эти семь дней стала для персонала чем-то вроде святого исцеления. Девушка, которая сама может застегнуть пуговицы и не вызывает лакея, чтобы поднять упавший платок? В этом доме такое считалось почти чудом, достойным внесения в семейные хроники между крупной сделкой и удачным браком.
Уважение слуг — валюта специфическая, пахнущая прачечной, кухней и тайными разговорами у чёрной лестницы, но Айрис копила её с усердием скупого рыцаря. Старшая служанка Марта и старый Амрит, помнившие хозяев ещё во времена, когда те не умели скрывать зубы за вежливым оскалом, смотрели на неё с опаской: в привычке Айрис задумчиво хмуриться на солнце им чудился призрак Марилин, её матери, чей ум когда-то был слишком острым для стен родного дома.
Айрис же тихо и со вкусом втиралась в доверие. Пока прислуга считала, что просто развлекает гостью вечерними сплетнями, она составляла детальную карту рабочего поля. Кто с кем ссорится в прачечной, у кого из соседей долгов больше, чем совести, чей муж вчера вернулся позже обычного, какая горничная плачет после разговоров с Марилен, а какой лакей знает слишком много о ночных поездках хозяина. Для кухонных это было «поболтать», для Айрис — стратегическая разведка.
В Миреноре настоящий воздух всегда первым чувствуют те, кто открывает окна и выносит мусор. К концу недели она стала в коридорах привычным присутствием: тихая, удобная, уместная. Такая своя, что за ней скоро перестанут закрывать двери. А это, как справедливо считала Айрис, уже половина победы. Вторая половина обычно начинается там, где люди уверены, что победы вовсе не было.
***
В тот день сад был особенно ленив. Миренгард за стенами особняка нагревался, дышал пылью и камнем, но здесь воздух оставался мягким, с виноградной терпкостью и лёгкой влажностью земли после утреннего полива. Айман сидел в тени, вытянув ноги с бесстыдной свободой. Птица в кустах шуршала осторожно, словно опытный соглядатай, знающий цену лишнему звуку. Холодное вино в бокале горчило забытой пряностью: слишком честное для одиночества и слишком мягкое, чтобы от него отказаться.
Он откинул голову, и резкая тень перечеркнула лицо. Мысли шли ровно, без спешки, как хорошо обученный отряд по мостовой: между Дорваллоном и Миренором трещина, Альверон лупит по ней, как ребёнок по тонкому льду, с восторгом и полным отсутствием интеллекта.
Пальцы Аймана медленно обвели кромку бокала. В памяти всплыл взгляд Альверона: мутный, затравленный, уже тронутый суетливой паникой слабого игрока.
Насколько глубоко его стоит утопить? Не до дна. Дно слишком честно и слишком окончательно. Куда полезнее держать его в подвешенном состоянии, где каждый вдох даётся с трудом, а попытка всплыть лишь заставляет его захлёбываться собственным достоинством. Чем сильнее Альверон будет рваться вверх, тем быстрее утянет за собой всё своё величие, а заодно половину тех, кто по глупости держался за королевскую мантию.
Айман выдохнул, и этот выдох прозвучал как финальная поправка в приговоре.
— А не предложить ли канцлеру… вырезать имя? — произнёс он тихо.
Идея была скверной, а значит — почти безупречной. Эленвир, Белая Дева, героиня, чей образ слишком ярко отпечатался в памяти народа. Зачем она хроникам? Пусть останется «некой девицей из Дорваллона». Погибла при невыясненных обстоятельствах, досадно, переходим к следующему пункту. Планы ведь не рождаются в лоб, их вплетают в обыденный трёп под соусом рационализации исторической памяти и заботы о национальном спокойствии. Главное, убедить короля, что стыд за её смерть исчезнет вместе с буквами на бумаге. Нет имени — нет напоминания о позоре. А без вины перед Дорваллоном Альверону будет куда проще считать их не роднёй и союзниками, а налогооблагаемой базой с дурным характером.
— Проглотит, — констатировал Айман тишине сада. — Главное, дать ему поверить, что эта мысль родилась в его собственной коронованной голове в минуты глубокой заботы о единстве.
Он поставил бокал на скамью. Когда через месяц какой-нибудь дорваллонец с длинной памятью обнаружит пустую нишу в пантеоне, когда поймёт, что Альверон лично одобрил замену героини на безликую строчку, у них появится новый символ. Куда более удобный и смертоносный для этого союза. Айман откинулся назад, позволяя свету пробиваться сквозь листву мягкими пятнами, будто не размышлял о методичном демонтаже памяти, а просто предавался утренней неге.
Всё выглядело мирно: аромат винограда, тёплый камень, лёгкий ветер. Иллюзия покоя. В ней тонет полцарства.
Марилен вплыла в сад. Тяжесть её тщеславия не скрывала даже самая выверенная походка. Платье шелестело ровно на сумму, которую за него отдали, включая чаевые, надежду портнихи и, вероятно, человеческое достоинство двух горничных. За ней, как тень, следовала Айрис.