Страница 223 из 228
Город медленно, нехотя начинал утихать. Волна гнева отступала не потому, что исчезла, а потому что ей дали выход. Трупы увезли. Фонари снова зажигались по вечерам. Рынки открывались уже почти с обычной жадностью: продавцы возвращались к выкрикам, покупатели — к торгу, мирная жизнь — к своему мерзкому таланту возвращаться даже через кровь и пепел. Быт вообще бессовестен. Ему хоть революция, хоть казнь, хоть новая власть — главное, чтобы цена на муку была обсуждаемой.
На третий день после въезда Альдраса в столицу Айрис и Мариэн впервые вышли в сад, под сень знакомых деревьев. Май распускался с наглым обаянием, будто считал, что весь этот пожарный ад устроили ради его цветения. Небо выбралось из туч, солнце разлилось по камням, черепице и стенам дома, точно подыгрывая Айману. Весна, как всегда, вовремя. Почти до неприличия.
На пятый день Таргон с безмятежным лицом сообщил, что можно возвращаться в спальни: погреб больше не нужен, стража увеличена, охрана у ворот удвоена, а сам он, разумеется, будет ночевать на первом этаже — вдруг снова война. Мимоходом, почти шёпотом, которым произносят вещи, лишённые обратного хода, он добавил:
— Нашли тётку.
— Где? — Айрис не сразу поняла.
— Там, где и должны были. Бунтовщики. Известная леди, одна, без охраны, в самую шумную ночь. Они её, конечно… — и он не договорил. Не нужно было. Некоторые фразы милосерднее оставить без окончания: всё равно воображение дорисует хуже.
Айрис только кивнула. Медленно. Внутри стянуло на секунду. Жёстко, как узел на нитке. Слишком много ожиданий в одну ночь, слишком мало — от этого человека. Всё закономерно. И всё равно немного дрожало. Потому что смерть даже тех, кого не любишь, оставляет в воздухе неприятный след: вроде пустота, а пахнет обязательством.
На седьмой день Айрис почти лезла на потолок. Не от тревоги. От ярости. От бессилия. Ну хоть одну строчку написать мог? Хоть одно-единственное слово: «Цел». Она понимала: он в центре бури, власть сейчас — не трон, а осиное гнездо, каждая весть может быть перехвачена, каждое слово — истолковано, а любой посланник превращён в улику. Понимала, что он способен не спать трое суток, а потом одним движением развернуть политику государства в обратную сторону.
Но всё равно.
Хоть. Одно. Слово.
Она даже приготовила бы ответ. Хоть рисунок среднего пальца — из чистого упрямства. Лишь бы знать. Чтобы перестать ждать, как проклятая. Чтобы внутренний сторож у двери перестал вздрагивать от каждого шага.
***
В ночь с восьмого на девятый день Айрис спала уже по изнеможению. Тело, свернувшееся на краю постели, и комок внутри, больше не реагирующий на свет, на звуки, или их отсутствие. Сон был пустой, тяжёлый, без снов. Милосердный, если не придираться.
Она не сразу поняла, что что-то изменилось. Тело ещё спало, но внутри уже просыпалось напряжение. И в нём — знакомое.
Рука, усталая, тёплая, пахнущая чернилами, костром и потом, медленно заползла на талию, скользнула чуть ниже пупка и остановилась, будто просто вспомнила: вот он, дом, его можно обнять. Потом выше — по линии живота, к рёбрам, под ткань ночной рубашки. Ладонь задержалась у сердца, словно пыталась пальцами проверить ритм и свериться, не вычеркнули ли его из мира за эти девять дней.
Поцелуй в плечо — тёплый, тягучий, почти невесомый, сквозь ткань, но точно туда, где можно коснуться чего-то глубже. Без требования ответа. Сам по себе уже «я здесь». И главное — тяжесть на матрасе за её спиной. Правильная. Верно дозированная. Ровно та, от которой захотелось провалиться в спокойствие. В уверенность. В ощущение, что всё ещё не кончено, пока можно прижаться к чьей-то груди и услышать, что сердце, эта упрямая мясная канцелярия, продолжает ставить печати.
Айман.
Кулак сжался в один импульс — от гнева. Айрис выдохнула резко, коротко, как перед прыжком в воду, собрала себя в единый сгусток движения и в следующую секунду развернулась. Удар пришёлся точно в плечо — злой, без скидок. В него ушли бессонные ночи, капли на стенах погреба, плач Мариэн, отсутствие новостей, злость на саму себя и на него. Его не просто качнуло: будто поймали на краже в собственном доме.
— Сука! — выдохнула она, сквозь зубы, срываясь. — У тебя руки бы отсохли, если бы ты хоть строчку написал?! Хоть слово?!
Голос - почти шипящий огонь, прожигающий воздух. Айман поморщился, потёр плечо, чуть выгнувшись, и слабо оскалился. Не улыбка. Нечто на её месте. Тень от смеха, выжженная бессонницей. Он был бледен, под глазами легли резкие тени, рубашка расстёгнута, пальцы чуть дрожали. Но он был.
— Я тоже скучал, — пробормотал он, даже не пытаясь выглядеть серьёзно. Голос с хрипотцой. И склонился к уху, почти выдохом. Пошловато, как всегда, но на изломе: — Больно, знаешь ли. Даже канцлеры не заслуживают такого приёма.
Айрис не слушала. Не слышала. Не хотела. Она вцепилась в него, не обниматься, а биться. Грудью в грудь, лбом в плечо, зубами в едва расстёгнутую рубашку. Шипела, как целый клубок змей, с нежностью, где если не держаться — человек снова исчезнет. Слова шли рваными, неотфильтрованными, явно без участия светского воспитания. Что-то между «мудак», «как ты смеешь» и «почему, почему я с тобой, чёрт бы тебя побрал». Про то, что он тварь бездушная. Что он лучший. Что она его убьёт. Что любит. И что, если он ещё хоть раз исчезнет, она сожжёт его к чёртовой матери, а потом сама плюнет в его пепел.
Айман слушал. Молчал. И не отпускал. Айрис вздрогнула и вдруг укусила: яростно, до хруста зубов, до острого вздрагивания, в шею, выше ключицы. Кровь выступила сразу — тонкая капля. Она провела по ней языком. Медленно. Почти с вызовом.
— Ненавижу тебя… — выдохнула Айрис прямо ему в горло и не закончила, потому что укусила снова. На этот раз он вздрогнул всем телом. — Ты слышишь? Ненавижу… — снова укус. Выше. Под подбородком. — Ты — моё всё.
И вцепилась, целуя первой — жёстко, резко, без подготовки, будто поцелуем можно было отомстить за всё, что сожгло её изнутри за эти девять дней. Будто губы могли перекусить расстояние, разорвать страх на клочья, размолоть молчание, в котором он её оставил. Это был не поцелуй — вторжение. Дикий. Бессовестный. Слишком острый, чтобы быть лаской. Слишком долгий, чтобы остаться упрёком.
Он не сразу среагировал. Но когда выдохнул — в её рот, на вдохе, резко, срываясь, — стало понятно: не выдержал. Потому что в этом поцелуе было всё, чего он боялся. И всё, чего хотел.