Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 222 из 228

Девочка держалась из последних сил. Её слишком взрослые глаза, слишком тихий голос, резкие движения — всё кричало, что исчезновение матери она переживает как личный провал. Как катастрофу, которую можно было предотвратить, если бы любила правильнее, следила внимательнее, не отвлекалась на салат, не тянулась к Айрис с доверчивостью, за которую теперь приходилось платить. Детская вина — мерзкий налог. Его начисляют без договора и берут с тех, кто меньше всего должен.

Айрис это понимала. Поэтому всё, что касалось Марилен, стало запретной темой. Ни намёка. Ни слова. Даже в подсобке, даже шёпотом, даже за закрытой дверью, где Мариэн не могла бы услышать. Нельзя. Потому что всем было ясно: шансов у Марилен выжить ночью было немного. Точнее, они уходили в область отрицательных чисел и махали оттуда белым платком.

В лучшем случае, в самом лучшем, если верить в милость бунтовщиков и временно не учитывать Аймана, её просто убили. Но даже об этом боялись шептаться. Айрис сама запретила: не обсуждать. Пока нет тела — есть тень. А пока есть тень, ребёнок может верить. И может выжить даже в этом аду, где надежда уже не чувство, а жалкая административная отсрочка.

На следующую ночь в городе стало тише. Пламя не поднималось, улицы не звенели от лязга оружия, даже крики стихли до далёких, сонных отголосков. Но Айрис всё равно никому не позволила остаться наверху. Ещё днём она велела приготовить погреб, как бы унизительно это ни было для дворянского достоинства, которое вообще плохо сочетается с картошкой, бочками и мышами. Расстелила матрасы, разложила покрывала, приказала спуститься всем. Даже Марилен, будь она здесь, спустилась бы. Или её спустили бы без сознания, что, возможно, сэкономило бы семье несколько часов комментариев.

Айрис улеглась последней, на краю, ближе к лестнице: если снова вспыхнет хаос, она поднимется первой и встретит его лицом. Глупая, опасная, совершенно невыгодная позиция. Зато хоть какая-то. Когда мир разваливается, приятно выбрать место в очереди к катастрофе самостоятельно.

Но сна не было. Даже в относительной тишине ночь царапалась изнутри: каплями, скрипом старой балки, дыханием Мариэн, ворочающейся во сне, шорохом ткани, дальним гулом улиц.

Мысли не смолкали. Айман. Его отсутствие. Его тишина. Его вечная привычка не писать, когда всё идёт по плану, и сообщать только тогда, когда план уже сменился на новый, более наглый и менее пригодный для человеческой нервной системы.

Беременность. Странная пустота внутри, после которой уже не ясно, где заканчиваешься ты и начинается кто-то другой. Айрис думала об этом, как стратег, у которого в теле внезапно появился союзник или враг. Сюрприз, зашитый в кожу. Секретный пункт договора, обнаруженный после подписи и первой крови.

И самое интересное: Айман, похоже, знал. Или, как минимум, догадывался. Если знал, значит, всё было выстроено заранее. Спокойно. Чётко. Он убрал помехи. В один день. Жену, с её истериками, манипуляциями и проклятой бутафорией обид. Жениха, с его фамилией, пафосом и головой, временно закреплённой на теле. Освободил поле. Чтобы больше никто никогда не смог возразить.

Это было в его духе. Даже слишком. У Аймана любовь, забота и политическое расчленение препятствий умели стоять в одном ряду, не ссорясь за место. И что страннее всего — её это не слишком смущало. Точнее, смущало, но не так, как положено. Как соучастницу, кого спросили не словами, а действиями: «Ты со мной?» и она не отвела глаз.

Хотя, конечно, если она когда-нибудь узнает, что гибель Марилен была по его приказу, скандал будет. Такой, что мало не покажется даже ему. Хоть он будет канцлером. Хоть у самого Владыки Ноктариона на личной аудиенции. Хоть с печатью, охраной, архивом оправданий и лицом «иначе было нельзя». Айрис заранее чувствовала, как внутри поднимается будущая ярость, полноценная, с зубами, когтями и требованием крови.

Но сейчас… сейчас была тишина. И сон, который всё не приходил.

На следующий день, ближе к вечеру, город сотрясло таким мощным гулом голосов, что Айрис на секунду решила: вот и всё. Конец света. Финал баллады. Мир, каким они его знали, закончился, и теперь наступит что-то иное — страшное или прекрасное, но уже не для них. В коридор первым вошёл Таргон, всё ещё застёгивая ворот, и объяснил:

Альдрас въехал в столицу.

Под аплодисменты. Под свои гербы и стяги. Под толпу, которая ещё вчера кричала «Канцлера на пику!», а сегодня дружно приветствовала нового вождя, решив назвать его спасителем. Особенно с учётом, что все активно несогласные больше не имели физиологической возможности возражать. Принц толкнул речь. Проникновенную, благородную, душевную. Призвал к миру, восстановлению, новой эре — разумеется, не на крови, а на заботе о тех, кто рядом. Всё как положено. Такие речи потом находят в учебниках истории в главе «После», где редакторы аккуратно вычистили запах.

Слуги притихли. Кто-то даже заулыбался: значит, скоро всё закончится. Может, вернутся поставки мирилосского вина. Следом начала оттаивать и Мариэн: снова мялась, снова обижалась на холодную воду, снова жаловалась на отсутствие нормальных лент для волос. Всё как должно быть. Только Айрис, напротив, сжалась сильнее. Потому что если бунты были началом, то теперь начиналась настоящая игра.

Настоящая зачистка.

Людям, у которых вчера в руках было оружие и горячая уверенность, что они вершат судьбу страны, теперь придётся вернуться к жизни «до». Или исчезнуть. А лучше кануть в анналы вместе с теми, кого они только что свергли. Спокойно, аккуратно, без всплесков, без криков, без следов.

И всё это снова с подачи Аймана. Он должен был контролировать новую власть: сформировать, удержать, подписать нужные бумаги, заключить союзы, вычистить улицы, очистить ряды. А если его ещё не уничтожило собственное алчное детище, эта революция, которую он же вырастил, то работа без сна точно добьёт. В его-то почтенном тридцатишестилетнем возрасте.

Айрис даже усмехнулась. Одна. Мимолётно. Беззвучно. Даже если он выживет, в этом городе никто не выйдет из его игры прежним. Включая самого Аймана, хотя он, конечно, предпочтёт считать это плановой амортизацией личности.