Страница 221 из 228
Глава 62.
Самая тревожная ночь осталась позади. Не закончилась — нет. Просто отошла за спину, как пожарище, от которого ещё тянет гарью, мокрой золой и плохо прожаренной историей. И дело было не только в Марилен, хотя её вчерашнее исчезновение добавило дому столько паники, что любой рассказчик у ночного костра умер бы от профессиональной зависти и попросил записать рецепт. В доме метались, шептались, спорили, вспоминали, как звать лекаря, где лежит серебро, сколько стоит лодка на троих и можно ли считать погреб последним рубежом цивилизации, если там пахнет плесенью, страхом и чужими картофельными запасами.
Настоящая паника пришла позже. Ночью бунты подошли совсем близко — настолько, что гул толпы отдавался в костях, будто город решил постучать по скелету каждому приличному жителю и уточнить: «Вы ещё внутри? Прекрасно, сейчас будет хуже». Айрис, стоявшая у двери с застывшим лицом, в какой-то момент резко скомандовала погасить всё и буквально затолкала всех, от Мариэн до поварихи, в погреб. Не потому, что это было стратегически выверено. Просто хотелось жить. Иногда величайшие решения принимаются именно так: на голой физиологии, когда организм открывает чрезвычайную комиссию и требует немедленно убрать голову под землю.
И только потом, уже в темноте, с дрожащими поджилками, мокрыми ладонями и слухом, обострившимся до неприличия, Айрис поняла, что ей страшнее не топота наверху, а капель, стучащих повсюду. Кап-кап-кап. Будто где-то рядом кто-то методично отсчитывал секунды до плохого решения. И ещё — лёгкий запах подвала Мотыля. Его тень: сырость, железо, старая грязь, та особая подвальная безнадёга, где человеческое достоинство быстро сдаёт позиции и просит хотя бы чистую тряпку. Тело помнило лучше головы. Предательский архив кожи, чтоб его.
Где-то рядом выкрикивали что-то о Канцлере. Судя по интонации — не благодарственное. Накануне кто-то с воображением, свободными руками и очень плохими отношениями с милосердием повесил Талмарина вверх ногами на балконе над рыночной площадью. Таргон, вздыхая, сообщил, что, по слухам, его «анатомически разложили». Айрис перевела это для себя просто: при желании можно сходить посмотреть, как выглядит богатый внутренний мир бывшего главы Совета. Политическая карьера, оказывается, иногда действительно раскрывает человека изнутри. В буквальном, тревожном смысле.
После этого толпа дошла до стадии отчаяния, где людям становится скучно жечь только канцелярии. Они, конечно, горят приятно: бумага, печати, списки должников, запах бюрократии, наконец получившей заслуженный жар. Но потом рука требует масштаба. Поэтому мятежники решились пройтись по верхним кварталам — туда, где жили проклятые богачи, лорды, их ледищи и все, кто хоть раз ел курицу не по праздникам. Судя по вспышкам и дыму, два-три дома сожгли. Может, больше: в темноте никто не вёл учёт, а если и вёл, то, вероятно, сразу сгорел вместе с бухгалтерией.
Только к рассвету, обессиленные, осипшие, испачканные сажей, вином и победой низкого качества, мятежники отступили. Возможно, спать. Возможно, готовиться к следующей ночи. В такие дни город не успокаивается — он просто ложится на другой бок и продолжает гнить с новым звуком.
К утру первым высунул нос из погреба, разумеется, Таргон. Осторожно. С достоинством дозорного из дешёвого театра, которому забыли выдать меч, но зато дали важность. Он прошёлся вдоль дома, заглянул в переулок, сверился с выражениями лиц прохожих: половина выглядела после битвы, другая — перед ней, что в целом давало стабильную картину гражданского здоровья. Вернувшись, он вынес вердикт:
— Всё спокойно. Почти. Ворота немного погнули.
Это, в принципе, можно было пережить. Охрана — молодцы: в бой не ринулась, геройства не устроила, зато оборону держала на совесть. В ситуации, где большинство бед начинается с фразы «я сейчас быстро», это уже было почти проявлением гения. Основной натиск прошёл двумя улицами севернее, дом уцелел. Почти. Если не считать сбитого фонаря, исковерканного замка, пары выбитых стёкол в хозяйственном крыле и запаха гари, въевшегося в ткани, кожу, волосы и нервы так крепко, будто его туда втирали щёткой.
К обеду пришли вести от человека Аймана. Быстро, без церемоний, с лицом курьера, которому платят не за сострадание, а за доставку неприятностей в срок. Одна фраза и кухонная ложка выпала у Мариэн прямо в суп. Айрис слушала с лицом, которое всё ещё болело от бессонной ночи. Но выслушала. До конца. Без звука. Только бровь дёрнулась знакомым тиком, будто внутренний архив отметил: принято, зарегистрировано, потом отомстим.
Калдорону ночью снесли голову. Особняк его семьи частично разнесли.
Леди Харилен спаслась, но теперь ей, кажется, предстояло срочно объяснять миру, почему в ближайший год количество бастардов в её доме увеличится сразу на несколько штук. Протестующие, по слухам, «наградили» вниманием толпы и дочерей, и племянниц, и, кажется, племянников тоже, в буквальном, физиологическом смысле. Революции вообще любят начинать с высоких слов, а заканчивать чужими телами. Удобно: идеалы потом можно постирать, люди — хуже отстирываются. Айрис даже не усмехнулась. Только зло фыркнула, будто от переизбытка событий у неё иссякли все чувства, кроме раздражения, и то работало на остатках горючего:
— Отлично, я почти вдова, — сказала она. — Прекрасно, — и, чуть склонив голову, добавила: — Пожалуй, обе обручальные броши пошлю в фонд помощи внебрачным детям Калдорона. Уж они-то точно без отца остались.
Амрит кашлянул. Старый организм попытался высказать политическую позицию через бронхи. Поймав взгляд Айрис, он уткнулся в тарелку с супом и больше не смел поднимать глаза. Не хуже леди понимал: к смерти лорда Калдорона, возможно, приложил руку его собственный господин. А может, и не приложил. Просто стоял рядом с историей, держа для неё нож в нужный момент. Разница, конечно, огромная. Для юристов. Для покойников — меньше.
Можно было бы отпустить шутку, перевести тему, удариться в мелкие бытовые заботы вроде новых замков, целостности винных бочек или того, как отмыть сажу с занавесей, не объявляя войну ткани. Но из воздуха всё чаще проступала мысль, которую никто не решался произнести. Особенно при Мариэн.