Страница 214 из 228
Айрис едва успела вскочить. Щёки — всё ещё румяные, дыхание — сбивчивое, а голос, если бы она попыталась что-то сказать, наверняка бы дрогнул и подал рапорт о непригодности к службе. Платок съехал в сторону, как и весь её сегодняшний образ безупречной молодой леди. Ворот платья был расстёгнут, достаточно, чтобы ни у кого не осталось сомнений: в последние минуты её положение было вовсе не вертикальным, а политическая стабильность в этом кабинете обсуждалась, очевидно, через более древние формы дипломатии.
Айман не сразу обернулся. Потребовалось пару мгновений — ровно столько, чтобы застегнуть манжету, поправить край камзола и стереть с лица остатки чего бы то ни было, кроме спокойствия. Он делал это без спешки, почти оскорбительно аккуратно: страх мог стоять за дверью с докладом, столица могла гореть, но манжета должна быть застёгнута. Империи рушатся, женщины дрожат, чиновники врываются в неподходящие минуты, а приличный мужчина всё равно не выходит к катастрофе растрёпанным. Когда Айман повернулся, в его взгляде не было ни раздражения, ни смущения — только усталое, ровное понимание ситуации и лёгкая тень иронии.
— Ну и? — спросил он, как спрашивают не из-за неловкости, а из-за отсутствия времени.
Человек, чьё имя Айрис так и не запомнила, резко выдохнул, будто на секунду потерял шаг. Он перевёл взгляд с неё — на Аймана. Потом снова на неё. Потом снова на него. Его лицо на миг стало лицом честного служащего, которому судьба выдала лишние сведения без права использования.
— Простите... я... — он кашлянул. — Столкновения. Строят баррикады. Астара сообщила: пора.
— Разумеется, — кивнул Айман. Его лицо было совершенно спокойным, будто он ждал не вестей, а счёта за ужин, где уже заранее знал цену каждого блюда и примерное количество трупов в гарнире. — Дай мне минуту. Выйди.
Человек исчез, поспешно прикрыв за собой дверь, словно боялся, что задержавшись хоть на секунду, станет свидетелем чего-то, для чего у него нет ни ранга, ни возможности передать потомкам. Дверь закрылась слишком громко. В комнате тут же стало теснее: за этим щелчком начиналась реальность, с которой уже не выйдет договориться на условиях отсрочки.
Айман сделал шаг вперёд и остановился, не торопясь, будто между этим движением и следующим лежало нечто важное. Айрис стояла перед ним с расправленными плечами, только пальцы выдавали внутреннюю бухгалтерию бедствия: сжимались, разжимались, не находили себе места. Обрубленный палец на левой руке пульсировал особенно мерзко, с личной мстительностью, словно Мотыль даже из прошлого продолжал принимать участие в заседании.
Он приложился лбом к её лбу, чтобы вспомнить, что живой. Закрыл глаза. На выдохе притянул её ближе, чтобы она почувствовала, как быстро стучит в висках, и чтобы самой не пришлось прятать дрожь. У Аймана сердце билось по-человечески быстро, раздражающе убедительно: орган не был посвящён в планы и поэтому вёл себя безответственно.
— Дом на тебе, — сказал он, не открывая глаз. Голос был тихим, но твёрдым. Почти как всегда. Почти. — Таргон в помощь. Главное, помни три вещи, — он чуть отстранился, только чтобы видеть её лицо. Пальцы скользнули по её плечам, будто хотел убедиться, что она здесь, и при этом, уже, к сожалению, не его забота. — Первое. Не покидайте обозначенные комнаты. Когда вы вместе — за вами легче приглядывать. Особенно забудьте про второй этаж и чердак. Оттуда вас могут увидеть с улицы. Это может спровоцировать. Люди — в ярости, она не требует логики. Старайтесь не светиться в окнах. Идеально, если с наступлением темноты вы будете в малой гостиной. Там плотные шторы, света не видно.
Айрис молча кивнула. Впервые за весь день у неё немного скрючило пальцы, словно тело решило напомнить: не все опасности снаружи, некоторые уже внесены в личное дело. Она спрятала руку за спиной. Он заметил, потому что у Аймана был редкий дар видеть не только заговоры, но и то, что женщина пытается убрать из поля его зрения, а это иногда даже опаснее политики.
— Второе, — продолжил Айман, — Марилен, — в его голосе промелькнуло то самое, стальное: не угроза — установка. — Если она совсем разойдётся — вытолкни её на улицу. Разъярённая толпа поумерит пыл любой истерички. Не жалей. Она тебя не жалела и не пожалеет никогда.
Айрис чуть склонила голову, будто отмахиваясь, будто хотела возразить, но не нашла слов. Или не решилась. Возражение в ней поднялось, постояло, оценило обстановку, увидело Аймана, улицы, Марилен, собственную усталость и тихо село обратно, заявив о временной недееспособности. Она не любила Марилен. Не жалела по-настоящему. Но внутри всё равно жил какой-то упрямый, нелепый отдел милосердия, который не закрывался даже после очевидных доказательств нерентабельности.
— И третье. Самое главное, — он задержал дыхание, прежде чем сказать. — В любой опасности. Если что-то случится. Уходите отсюда. Не бросай Мариэн, но... про себя не забывай. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах. Если станет совсем плохо — спасайтесь вдвоём. Я потом вас найду.
Он не произнес: «Ты важнее», но хотел и тем самым признать за ней главенство в каждой сфере его жизни. Не как любовный жест для будущих певцов, которым потом всё равно удастся испортить любую трагедию рифмой, а как сухую, страшную правду: если придётся выбирать, его внутренняя система уже определилась. И, наверное, сказал бы, если бы она не смотрела на него, будто и без слов знает.
Айрис стояла прямо, как учили. Горло сжало, будто туда вложили маленькую холодную монету и потребовали расплатиться за все будущие потери заранее. Айман положил руку ей на талию, притянул чуть ближе, чтобы не было возможности в последний момент отстраниться. Пальцы его скользнули по краю платья. Большим пальцем провёл вдоль живота, чтобы зацепиться за что-то простое, телесное, не требующее слов. Чтобы удержаться. Чтобы потом, когда пойдёт кровь, не отвлекаться на мысли о том, что он не дотронулся. Не запомнил.
— Скажи, что любишь меня, — тихо, почти равнодушно попросил Айман.
Айрис чуть отпрянула подбородком. В мире, где вот-вот начнут ломать двери и тащить людей по улицам, просьба прозвучала до нелепости бытово. Почти неприлично. Будто перед концом света кто-то потребовал проверить, закрыт ли шкаф.
— А это не очевидно? — прошептала она. Без раздражения. Скорее с лёгким уколом непонимания.