Страница 213 из 228
Глава 60
На первый день, как и было обещано, столичный гарнизон, объявивший себя союзником принца Альдраса, был зачищен. Операция прошла быстро, точно и с показательной уверенностью в правоте: именем короля и канцлера, разумеется. Иначе насилие выглядело бы слишком бытовым, почти неприлично честным, а власть не любит, когда её инструменты называют по назначению. Об этом объявили громко. Приказы читались с балконов, стража выстроилась ровными рядами, флаги неслись высоко, трубы орали так, будто пытались перекричать собственную дрожь. Всё было красиво. Государство вообще обожает красоту в те минуты, когда собирается кого-нибудь прибить.
Командиров повесили уже через несколько часов, по усечённому приговору, наспех скроенному судом, в который никто не верил, но все были обязаны принять. Суд выглядел примерно, как стол после неудачного ужина: ножи есть, пятна есть, приличия слегка недожарены, но хозяева продолжают улыбаться. На казнь согнали как можно больше людей. Делалось это с рвением, с каким власть пытается доказать, что всё ещё власть, а не группа усталых мужчин при гербах, которым страшно признаться, что стены слышат лучше, чем подданные.
Толпа стояла плотно, пахла мокрой шерстью, потом, дешёвым табаком, уличной едой и страхом, который пытался вести себя воспитанно, но всё равно проступал под воротниками. Кто-то шептал «так и надо», явно надеясь, что шёпот зачтётся в ведомость благонадёжности. Кто-то плевал в сторону. Кто-то молчал слишком внимательно. Самые умные запоминали лица, порядок команд, имена офицеров, расстояние до помоста и то, как быстро кровь впитывается в утреннюю пыль, если её пролили во имя государственной стабильности. История, гадина бережливая, такие мелочи любит: потом достаёт из кармана и предъявляет счёт.
На второй день в городе началось.
Сначала — толки. Стены трактиров загудели, будто в них завели второй, подпольный организм. Старые женщины у лавок перестали говорить шёпотом, что само по себе было политическим событием: если старухи перестали экономить голос, значит, внутреннее министерство осторожности подало прошение об отставке. Горожане, не участвовавшие ни в чём, внезапно стали оскорблёнными, будто кто-то лично пришёл к ним домой, выломал дверь, сжёг семейную реликвию и оставил на ковре королевскую печать для ясности. В лавках спорили через прилавки, у колодцев ругались уже без особой осторожности, а дети, эти малолетние хронисты катастрофы, бегали по переулкам и кричали услышанные взрослыми лозунги, не понимая смысла, зато отлично улавливая интонацию будущей резни.
Потом одиночные вспышки. Кто-то бросил камень в стражника, причём с отчаянным видом смертника, бросающего в судьбу единственный доступный ему аргумент. Кто-то сорвал королевский герб с двери и убежал, оставив за собой радостный визг и гвозди, торчащие из дерева, как зубы у плохой власти. Несколько отрядов охраны столкнулись с толпой, которая уже чувствовала, что больше не боится. Или, точнее, боится так сильно, что страх наконец перестал помещаться внутри и полез наружу, требуя административного расширения.
Их встретили криками, проклятиями, запущенными черепками. Ответ был предсказуемо жестоким. Городская стража, измотанная и обозлённая, ударила первой: дубинками, щитами, каблуками сапог по телам. Всё под той же печатью: именем короля и канцлера. Удобная печать. Ею можно заверить приказ, казнь, перелом руки у мальчишки, выбитый зуб у торговки и общее ощущение, что государство, окончательно утратив слух, решило компенсировать это мускулатурой.
К вечеру стало ясно: это уже не локальные стычки. Это — волнение. Нервы столицы, натянутые с утра, начали лопаться, как струны в руках пьяного музыканта, которому почему-то доверили похоронный марш. Официальные доклады всё ещё говорили о «контроле», но даже уличные мальчишки знали: что-то треснуло. Доклады вообще часто проявляют героизм задним числом и трусость в настоящем. На бумаге всё было управляемо, на улицах повозки уже переворачивали, лавки забивали досками, окна закрывали ставнями, а люди с лицами, на которых бессонница расписалась крупным почерком, доставали из сундуков старые доспехи, ржавые клинки, охотничьи ружья и семейные иллюзии о том, что железо спасает лучше здравого смысла.
У подъёмов к центральным районам появились самодельные заграждения. Кто-то тащил бочки, кто-то — мешки с песком, кто-то — двери, снятые с петель, потому что дом без двери ещё можно пережить, а город без выхода — уже нет. Те, у кого были дети, прятали их в кладовках и задних комнатах, заворачивая в одеяла. На главных улицах стало больше темноты, чем света, и больше тишины, чем должно было быть в Миренгарде на закате. Лошади фыркали у коновязей, собаки исчезли из переулков, даже пьяницы внезапно вспомнили о достоинстве и разбрелись по домам: видимо, организм города понял, что сегодня шуметь будут без них.
Город начал готовиться к буре. Проблема была только в том, что никто толком не знал откуда она ударит первой.
Начало застало Аймана и Айрис, как это почти всегда бывает, в самое неподходящее время. История, судя по всему, обладала манерами подвыпившего родственника: входила без стука, портила настроение, садилась за стол и требовала внимания именно тогда, когда людям хотелось хотя бы пять минут не быть функциями политического механизма.
Человек, исполняющий обязанности Мотыля, не столь успешный, как оригинал, но достаточно упрямый, пришёл лично. Без приглашения, без стука, без нужды скрываться. В дом его пропустили без разговоров: он знал пароли, знал охрану, знал ритм. И сам же его выстраивал, пока прежний Мотыль исчезал в забытье, оставляя после себя должность, сеть и дурной пример, как полезно быть незаменимым ровно до момента, когда тебя заменили.
Он дошёл до самого кабинета. Открыл дверь без церемоний и впервые с момента повышения узнал, что даже Айман, Первый помощник, куратор разведки и его непосредственный начальник, иногда может быть занят чем-то иным, кроме заговоров, отчётов и ночных совещаний. Это открытие, видимо, потрясло его сильнее баррикад: государственный механизм внезапно обнаружил у начальства плоть, и вся канцелярская картина мира на миг пошла трещинами.