Страница 215 из 228
Айман посмотрел. Сейчас важно было не услышать, а застолбить реальность. Сделать её фактом. Невозвратимым. Всё остальное уже могло измениться: король, Совет, столица, чьи-то фамилии в списках живых. А это должно было остаться. Не в памяти даже — в основании. Как печать на документе, который потом невозможно отменить без разрушения всего дела.
— Скажи, — повторил он. Спокойно. Низко.
— Люблю, — сказала наконец Айрис, как будто бы и для него, и для себя. — Тебя. Я.
Каждое слово – якорь, вбитый в тишину, чтобы не унесло. Айман кивнул, услышал главное и теперь может идти туда, где главное обычно быстро превращается в роскошь для выживших.
— Но ты же вернёшься? — спросила она.
Просто — спросила. И не в первый раз за сегодняшний день.
Айман м долго смотрел ей в глаза, будто пытался отпечатать в памяти каждую черту, каждый изгиб, каждый нюанс того, что составляло её лицо. Потом коснулся пальцами её подбородка, приподнял на дюйм. Жест был бережный и властный одновременно, такие жесты обычно хочется признать нежностью, но в них слишком много распоряжения, чтобы романтика могла пройти без досмотра.
— Конечно, — сказал он. Это было всё, что он мог себе позволить. В подобных обстоятельствах честность становилась слишком дорогой валютой, а клятвы — дешёвой медью для тех, кто ещё верил в устойчивость мостовых.
И, прежде чем она успела ответить, он потянулся вперёд. Но поцелуй оказался её.
Быстрый. Отчаянный. Такой, когда уже нет времени держать спину прямо и думать о границах. Она вцепилась в него, как в воздух. Запечатала губами страх — и остатки возможной нежности. Айман не отстранился. Ответил. Глубже, чем нужно. Медленнее, чем позволено. В этом поцелуе не было сладости, сладость вообще плохо выживает рядом с порохом, дымом и человеком, который через минуту пойдёт управлять городским разломом. Было только короткое нарушение дисциплины, за которое никто не имел права вынести взыскание.
А потом он сам поставил точку. Осторожно, будто убирал с губ след, и только затем коснулся её лба. По-старому. По-своему. Как печать. Как знак, что она его, даже если весь мир сейчас возьмёт и начнёт возражать с помощью огня, толпы и дурной исторической логики.
Развернулся и вышел. Потому что это уже было бы театром. А им сейчас сцены не нужны. Сценой стал весь город, туда, увы, уже продали слишком много билетов.
Айрис осталась одна. Стояла с минуту, не дыша слишком глубоко. Будто всё ещё чувствовала его ладони у себя на спине. Будто могла по запаху понять, где в комнате он остановился в последний раз. В воздухе держались его табак, холод улицы на одежде, её собственные духи, сбитое дыхание, гарь далёкого города и та отвратительная ясность, которая приходит, когда нежность закончилась, а обязанности нет.
Потом она выдохнула — коротко. Резко. Посмотрела на свой живот. Как будто сверяясь: цела? Не дрожит? Не пусто? Тело не ответило внятно. Тело вообще в последние месяцы предпочитало вести себя как провинциальный чиновник: задерживать сведения, путать признаки и выдавать отчёты в самый неудобный момент. Айрис фыркнула, приводя себя обратно в статус-кво. Если внутри открылась чрезвычайная комиссия, ей придётся заседать без лишнего шума.
— Так. Надо выдать Амриту распоряжение. Пора собирать всех в малой гостиной, — она задумалась. Комната молчала, мебель выглядела подозрительно невиновной, дверь — слишком закрытой. — Может, связать Марилен и заткнуть рот кляпом, чтобы не слушать её бесконечного воя?..
Никто не ответил. Но внутри неё кое-что согласилось с такой готовностью, что стало даже немного неловко. Отдел милосердия, видимо, отошёл пить воду и не успел подать протест.
***
А ночью вспыхнули первые пожары. Настоящие.
Метафоры уже устали обслуживать эту страну и уступили место практическому пламени. Огонь пошёл по нижним кварталам, заполз в лавки, заглотил мостовые, лизнул вывески, стёкла, мокрые крыши, вывел на чёрном небе новые гербы — рыжие, жадные, безродные. Запах дошёл не сразу: сначала сквозь щели, потом через плотные ставни, потом уже прямо в горло, пробиваясь через загустевший воздух малой гостиной, где Айрис, лёжа на импровизированном матрасе, больше слушала, чем дышала.
Комната пахла духами Марилен, детским страхом Мариэн, прелой тканью и тревогой, прочно впитанной в стены, будто её когда-то специально грунтовали под будущую осаду. В углу стоял кувшин с водой, рядом — поднос с нетронутым хлебом, сыром и фруктами. Еда выглядела оскорбительно мирной. Мариэн сначала пыталась читать, потом заснула у Айрис под боком, сжав край её рукава, будто ткань была договором о безопасности. Таргон где-то за дверью говорил с охраной тихо и быстро, Амрит двигался по коридорам осторожно, без привычного шороха. Дом жил на цыпочках. Даже дерево в стенах, казалось, боялось скрипнуть и привлечь внимание истории.
А за окнами грохотало. Крики, удары, лязг, рев толпы, отрывистые команды, выстрелы — всё это сливалось в один ритм, который становился новым дыханием города. Иногда казалось, что Миренгард кашляет кровью, пытаясь при этом сохранить столичную осанку. Где-то упало что-то тяжёлое. Затем раздался тонкий женский крик, оборвался, и тишина после него на секунду стала хуже любого шума.
— Канцлера на пику! — выкрикнули где-то далеко, с искажённой яростью, будто это имя не человек, а штамп.
— За принца Альдраса! — отвечали с другой стороны. — За Эленвир!
Айрис прикрыла глаза. В голове гудело, как от жара. В пальцах всё ещё оставался след его прикосновения — того, кто всё это устроил, и теперь где-то, как паук, управляет историей. Хотя последний, пожалуй, был бы оскорблён сравнением: восьмилапые твари хотя бы не делают вид, что плетут паутину ради общественного блага. Айрис обняла себя за живот, неосознанно, прежде чем успела приказать рукам вести себя достойно. Под ладонями было тепло. Живое. Или просто её собственное тело, уставшее от политики, похищений, чужих решений и возможной беременности, которая держалась внутри не фактом, а угрозой с отложенной печатью.
Мариэн во сне всхлипнула и ткнулась лицом в её плечо. Айрис осторожно поправила на ней одеяло, не открывая глаз. Малая гостиная должна была быть безопасной: плотные шторы, внутренние стены, охрана на подходах, все собраны вместе