Страница 83 из 85
Фрагмент моей несостоявшейся плиты лежал отдельно на деревянном поддоне. Не весь камень. Только нижняя часть, где не было имени. Темно-серая поверхность с обломанным краем и пустым полем, которое когда-то предназначалось для даты. Остальное уже ушло в переработку.
Я думала, что меня ударит. Не ударило.
Передо мной лежал кусок чужого решения, из которого можно было наконец сделать что-то бесполезное для контроля.
- Точно его? - спросил Арсений.
- Его.
- Что делать будете?
- Подставку.
- Для чего?
- Для воды.
Он посмотрел на меня внимательно, но не спросил. Позвал рабочего, и мы вместе погрузили фрагмент в машину Мирона, которую я попросила заранее. Мирон приехал сам, хотя я говорила, что можно прислать помощника.
- Помощник спросил бы, зачем вам обломок плиты, - сказал он.
- А вы?
- Я подожду, пока скажете или не скажете.
Арсений закрепил камень ремнем.
- Осторожно на поворотах. У него край колкий.
- Учтем, - ответил Мирон.
Мы отвезли фрагмент к мастерской. Лукерья уже ждала с перчатками и старым одеялом. Серафима принесла тазик, потому что услышала слово «вода» и решила, что без нее все нальют не туда.
- Это точно надо? - спросила Лукерья.
- Да.
Мы поставили камень во дворе у стены, где утром было солнце, а после обеда тень. На него легла широкая неглубокая чаша из темной глины. Я купила ее у керамистки на рынке. Чаша оказалась немного неровной, и Мирон подложил под край тонкую резиновую прокладку.
- Опять прокладка, - сказала я.
- Без них ваша новая жизнь развалится.
Серафима налила воду из лейки. Вода дрогнула, отразила кусок неба и вывеску «Живые имена». Через пять минут прилетела первая воробьиха. Села на край, посмотрела на нас с подозрением и выпила.
Лукерья прошептала:
- Работает.
Я смотрела на пустое поле камня под чашей. На нем больше не будет даты. Ни моей, ни чужой. Только вода, птичьи следы и листья, которые придется вынимать по утрам.
- Свободная строка, - сказала Серафима.
- Не подписывай, - попросила я.
- Я и не собиралась. Просто удачно сказала.
Вечером пришел Мирон. Без ящика, без рассады, без рабочих ботинок. В обычной рубашке и с бумажным пакетом.
- Что в пакете?
- Персики.
- Почему?
- Потому что увидел. Это иногда достаточная причина.
Мы сидели во дворе мастерской. Лукерья ушла. Серафима уехала в лавку. В саду напротив стучали молотки: укрепляли временный настил.
Мирон разломил персик пополам. Сок потек по пальцам, и он недовольно посмотрел на свою ладонь.
- Непрактичный фрукт.
- Зато честный.
- Липы честнее.
- Вы предвзяты.
Он протянул мне половину.
- Поедем осенью к морю?
Я чуть не уронила персик.
- Что?
- К морю. На четыре дня. Можно пять, если вы не будете проверять сад по телефону каждые двадцать минут.
- Я буду.
- Тогда четыре.
Он говорил спокойно, но я видела напряжение в уголках рта.
- Мирон...
- Это не предложение совместной жизни, не переезд, не табличка на две фамилии. Просто море. Отдельные комнаты, если хотите. Или один номер с двумя кроватями. Или вообще две гостиницы, если у вас особенно разовьется независимость.
Я засмеялась.
- Две гостиницы - это уже экспедиция.
- Я готов к сложным маршрутам.
Я посмотрела на чашу с водой. Воробьиха вернулась и привела подругу. Обе пили с видом законных владелиц.
- Купите два отдельных билета, - сказала я. - С возможностью возврата.
Мирон кивнул так серьезно, будто получил важные технические условия.
- Хорошо.
- И без ранних вылетов. Я в шесть утра никого не люблю.
- Запишу отдельным пунктом.
- И море не значит, что я стала проще.
- Я на это не рассчитывал.
Он улыбнулся, и я подумала, что некоторые строки действительно лучше оставлять свободными. Не пустыми. Свободными.
Чаша тихо звякнула о камень, когда воробьи вспорхнули.