Страница 84 из 85
Эпилог
Следующей весной первая аллея Липового сада открылась без красной ленты.
Ленту Нелли принесла. На всякий случай. Серафима тут же спрятала ее в коробку с бумажными стаканами и сказала:
- Если очень понадобится торжественность, нарежем на бантики для пирогов.
Нелли сделала вид, что не слышит, но коробку не потребовала.
Деревья в аллее были еще тонкие. Некоторые стояли чуть криво, хотя Мирон уверял, что это не криво, а «индивидуальная реакция на ветер». Дорожки восстановили только до середины сада. У восточной стены еще оставались леса, и рабочие закрыли их зеленой сеткой, чтобы на открытии люди не пытались оценить качество раствора руками.
Мастерская «Живые имена» за зиму не разбогатела.
Мы научились считать все: листы защитной пленки, часы работы, расход клея, электричество обогревателей, цену доставки небольших каменных фрагментов. Лукерья однажды заявила, что если я еще раз скажу «этот заказ почти без прибыли, но важный», она повесит над моим столом табличку «важность не платит аренду». Табличку не повесила, но черновик сделала.
Зимой в мастерской мерзли ноги. Обогреватель грел сначала себя, потом ближайшую табуретку, потом, если оставались силы, нас. Я купила шерстяные носки с нелепыми красными полосками и носила их поверх обычных. Лукерья сказала, что это убивает уважение клиентов. Через неделю купила себе такие же, только с синими.
Первый январский заказ мы сделали при свете настольной лампы, потому что в доме выбило автомат. Нелли стояла в пальто и считала, сколько часов оплаченного электричества нам вернут в виде перерасчета. Серафима принесла суп в термосе и объявила, что если культура города зависит от проводки, то проводку надо включить в охранный перечень.
Я тогда подумала: вот так и выглядит самостоятельность. Не как расправленные плечи на фоне моря. Как женщина в двух парах носков, которая держит кальку, пока ученица светит телефоном, а подруга ругается с электриком по громкой связи.
Мне нравилось это меньше, чем красивые картинки.
И больше.
Зато у нас появились заказы, которые приходили не из жалости и не из скандала. Семья просила восстановить имя деда на старой плите. Школа заказала небольшие таблички для учительской аллеи. Краеведческий кружок приносил фотографии и спорил о датах так горячо, будто речь шла о наследстве.
Самым трудным оказался не холод и не деньги, а привычка людей спрашивать: «А вы теперь одна?» Слово «теперь» они произносили с разными интонациями: сочувственно, любопытно, иногда почти празднично. Я научилась отвечать:
- Я теперь по записи.
Серафима считала этот ответ недостаточно грубым. Лукерья, наоборот, записала его в блокнот как возможный слоган для двери. Нелли запретила, потому что «по записи» звучит как медицинский кабинет.
С Мироном мы зиму не склеивали в красивую историю. Он приезжал, уезжал, спорил, забывал однажды перезвонить и получил от меня короткое сообщение: «Живы?» Ответил: «Да. Виноват. Ель упала на забор». Я написала: «Ель как алиби принимается частично». Через два часа он прислал фотографию забора. Действительно ель. Действительно упала.
Мне это нравилось больше, чем безупречность. В безупречность я больше не верила.
Сегодня Лукерья показывала свою первую подписанную работу.
Небольшая плашка из старого камня, очищенная, с новой вставкой и аккуратной строкой: «Мария Рубцова. Почтальон. Несла письма в этот район тридцать два года». Внизу стояло: «Л. Сомова».
Она держала плашку двумя руками.
- Слишком крупно подписалась? - спросила у меня.
- Нет.
- Точно?
- Лукерья.
- Все, молчу.
Через секунду добавила:
- А если люди подумают, что я хвастаюсь?
- Пусть привыкают, что у работы есть автор.
Она посмотрела на свою подпись и улыбнулась так, что я отвернулась к столу с инструментами. Не хотелось превращать ее радость в мой воспитательный момент.
Кира пришла с Федей. Федя за год вырос так внезапно, будто кто-то ночью вытянул его за капюшон. Он принес нового динозавра, травоядного.
- Этот будет смотреть, чтобы взрослые ели пироги, - сообщил он.
- Наконец-то разумная власть, - сказала Серафима.
С пирогами у нас была отдельная битва. Поставщик привез половину с капустой вместо обещанной вишни и доказывал по телефону, что наклейки перепутала девушка на выдаче.
- Девушка на выдаче сейчас узнает, что капуста не ягода, - говорила Серафима в трубку. - Нет, я не повышаю голос. Я художественно объясняю.
Кира положила на стол пакет с бумажными салфетками.
- Мама, где поставить?
- Возле чая. Только не рядом с растворителем.
- У вас на открытии есть растворитель?
- У нас рабочее открытие.
- Конечно.
Она улыбнулась. Мы уже умели разговаривать без осторожного обхода каждого слова. Не всегда. Иногда старое цеплялось. Но теперь, когда Кира не соглашалась со мной, я слышала не предательство, а отдельного человека.
Федя подошел к чаше с водой у мастерской.
- Это та самая?
- Та самая.
- Бабушка, а почему камень под водой?
- Чтобы птицам было где пить.
- А раньше?
Я посмотрела на темный фрагмент. За зиму край стал мягче от дождя и снега. На пустом поле остался след от листа, который пролежал там несколько дней и оставил светлый контур.
- Раньше он должен был быть совсем другим.
Федя подумал.
- Хорошо, что передумал.
- Да, - сказала я. - Хорошо.
Родион не приехал.
Утром он прислал короткое письмо на адрес мастерской: «Подтверждаю поставку креплений для второй очереди аллеи в пятницу. Счет во вложении, цена согласована по себестоимости. Р. Невельский».
Ни поздравлений, ни просьбы передать привет, ни внезапного появления без приглашения. Я прочитала письмо дважды и переслала Нелли.
Она ответила: «Принято. Чудо деловой переписки существует».
Я не знала, грустно мне или спокойно. Наверное, и то и другое. Сорок лет не превращаются в ровную строку после одного документа. Но они и не обязаны каждый день лежать поперек двери.
Лада тоже не приехала. Зато новый буклет «Вечного сада» пришел мне по почте от неизвестного доброжелателя. В нем больше не было моих букв, «хранителей традиции» и обещаний переселить прошлое. Проект стал суше, честнее и, возможно, менее красивым. Иногда это улучшение.