Страница 77 из 85
- Не смей приносить мне свой проект как жертву. Люди уже заключили договоры, сотрудники работают, семьи ждут. Ты не мальчик, который разбил вазу и теперь обещает разбить вторую, чтобы доказать раскаяние.
- Я хотел...
- Ты хотел снова сделать большой жест и назначить ему смысл. Не надо. Исполняй обязательства. Исправляй то, что можно исправить. Не прячься в красивый отказ.
Родион откинулся на спинку стула. На лице у него было почти растерянное выражение. Раньше он не любил, когда его благородство возвращали на доработку.
- Ты стала жестче, - сказал он.
- Нет. Просто раньше я часто переводила твои поступки на более мягкий язык.
- А теперь?
- Теперь у меня много других текстов.
Он кивнул. Потом неожиданно спросил:
- Мирон хороший человек?
- Родион.
- Я не имею права спрашивать?
- Имеешь право спросить. Я имею право не отвечать.
- Значит, хороший.
- Значит, ты опять делаешь вывод без согласования.
Он почти улыбнулся.
- Привычка.
- Лечится плохо, но возможно.
В кухне стало теплее, чем нужно. Я встала и открыла форточку. С улицы вошел запах вечерней пыли и соседского укропа. Когда-то мы с Родионом спорили, надо ли сажать укроп у забора. Он говорил, что он расползается, я говорила, что это не самое плохое качество для зелени.
- Я не считаю все годы ложью, - сказала я, глядя в окно.
За спиной он не шевелился.
- Правда?
- Правда. Было много настоящего. Работа, Кира, дом, поездки за камнем, этот плов, черт бы его взял. Твоя забота иногда была настоящей. Моя любовь тоже.
Он встал, открыл верхний шкаф и достал небольшую картонную коробку. Поставил ее на стол между нами.
- Я собрал то, что точно твое. Не из архива. Домашнее.
В коробке лежали мои старые очки в сломанной оправе, два альбома с открытками, маленькая фарфоровая лиса, которую Кира в детстве называла собакой, и связка кистей, давно непригодных для работы. На дне лежала тетрадь в синей обложке. Я узнала ее не сразу. Потом вспомнила: первые записи о заказах, еще до мастерской, когда мы принимали людей на кухне и считали аванс в клетчатой тетради.
- Почему она у тебя?
- Была в моем шкафу. Не знаю как.
- Ты смотрел?
- Да.
Я подняла глаза.
- И?
- Там на первой странице твой список: «купить лампу, не забыть хлеб, не соглашаться на дешевые буквы». Я тогда смеялся над третьим пунктом.
- Помню.
- Зря смеялся.
Он сказал это без попытки сделать из тетради символ. Просто признал маленькую старую глупость, за которой тянулась большая.
- Оставь коробку в прихожей, - сказала я. - Заберу не сегодня.
- Почему?
- Потому что сегодня я пришла говорить, а не выносить прошлое пакетами.
Родион аккуратно закрыл коробку.
Я повернулась.
- Но настоящее прошлое не дает права на будущее.
Родион смотрел на меня так, будто услышал приговор, который сам давно написал, но надеялся, что судья потеряет лист.
- Я понимаю.
- Понимание последствий не возвращает право войти в мою жизнь.
- Я не войду без приглашения.
- Это хорошо.
- Снова дверь?
- Да. Но на этот раз с ручкой с моей стороны.
Он провел ладонью по столу, собирая невидимые крошки.
- Дом останется тебе. Я подпишу вариант с компенсацией через посредника.
- Мы обсудим это с юристами.
- Конечно.
- И не за плов.
- Плов отдельно.
Я собрала свою тарелку, чтобы отнести к раковине. Родион встал.
- Оставь.
- Я еще помню, где у вас раковина.
- У нас?
Слово вырвалось само. Я услышала его и не стала исправлять.
- В этом доме, - сказала я.
Он принял поправку.
Я вымыла тарелку левой рукой неуклюже, расплескала воду. Родион молча подал полотенце. Не коснулся. Не помогал, пока я не попросила.
Перед уходом я остановилась в прихожей. На полке лежали мои старые перчатки для сада. Те самые, которые я не взяла в ночь ливня. Родион заметил мой взгляд.
- Заберешь?
- Да.
Я сунула перчатки в сумку.
- Аглая, - сказал он.
- Да?
- Спасибо, что пришла.
Я открыла дверь.
- Спасибо за плов. Не превращай его в аргумент.
Он усмехнулся. Очень устало.
- Постараюсь.
На улице я вдохнула глубже. Дом за спиной не исчез, не рухнул, не стал чужим сразу. Он просто перестал держать меня внутри.