Страница 76 из 85
Глава 32. Плов на двоих
В доме пахло зирой, луком и старым деревом. Я остановилась в прихожей и несколько секунд не снимала обувь. Глупо. Дом был мой тоже. Ключ по-прежнему подходил к замку, на вешалке висела моя легкая куртка, в кухонном шкафу стояла чашка с трещиной у ручки, которую я не выбрасывала десять лет.
Но после всего случившегося дом встречал меня не как место, а как свидетель.
Родион выглянул из кухни.
- Разувайся. Пол только помыл.
Я посмотрела на него.
- Ты позвал меня домой и начал с пола.
- Это безопасная тема.
- Для кого?
- Уже ни для кого.
Он ушел обратно к плите. На нем была темная футболка и фартук, который когда-то подарила Кира: «Главный по казану». Фартук пережил семейные праздники, дачные осени и один пожар на кухне, когда Родион решил, что масло в сковороде умеет ждать.
Я сняла обувь.
Он попросил встретиться без Лады, Киры, юристов и бумаг. Я согласилась не сразу. Потом поняла, что разговор все равно придется провести. Не для примирения. Для того, чтобы дом перестал говорить чужими голосами.
На столе стояли две тарелки, салат из помидоров, чайник и большая сковорода с пловом. Родиона можно было обвинить во многом, но плов он готовил честно. Рис рассыпчатый, морковь не каша, мясо мягкое, чеснок целыми головками. Его самоуверенность в кухне хотя бы имела основания.
- Садись, - сказал он.
- Сначала скажи, зачем.
- Если скажу до еды, ты уйдешь.
- Вероятно.
- Тогда хотя бы попробуй. Я готовил не как аргумент.
- У тебя многое получается аргументом без спроса.
Он кивнул.
- Знаю.
Это «знаю» было другим, чем раньше. Не обиженным, не деловым. Тихим. Я села.
Первые минуты мы ели почти молча. За окном вечер ложился на двор. Герань на подоконнике вытянулась к стеклу. Я заметила, что Родион полил ее. Не залил, как иногда делал, а правильно: земля темная, поддон сухой.
- Лада сказала, вы больше не живете вместе, - произнесла я.
Он положил вилку.
- Мы не живем вместе.
- Из-за меня?
- Нет.
- Не делай благородное лицо. Я спрашиваю не из ревности.
- Из-за меня, - сказал он. - И из-за нее. И из-за того, что когда ложь заканчивается, иногда оказывается, что кроме нее мало что держало конструкцию.
Я ждала продолжения.
- Мы продолжаем работать. Проект не закрыт. Она выкупает часть операционного управления, ищет новых партнеров. Я остаюсь техническим консультантом. Но личных отношений нет.
- Ты говоришь как протокол.
- Иначе начну просить жалости.
- Не надо.
- Поэтому протокол.
Он налил мне чай. Руки у него не дрожали. Родион не был разваленным человеком, и это было важно. Мне не нужно было видеть его уничтоженным, чтобы подтвердить свою боль.
На буфете стояла деревянная солонка, которую мы купили в первой поездке за камнем. Тогда денег было мало, гостиница пахла сыростью, а продавщица на рынке уверяла, что солонку вырезал ее дед. Родион торговался за нее так серьезно, будто покупал подъемник. Потом всю дорогу домой повторял, что переплатил, а вечером поставил солонку на стол ровно посередине.
Сейчас она стояла чуть сбоку. Внутри соль сбилась комками.
- Ты ей пользуешься? - спросила я.
Родион проследил взгляд.
- Иногда.
- Соль отсырела.
- Знаю. Все собирался пересыпать.
Мы оба посмотрели на солонку так, словно это был еще один пункт раздела имущества, только без юриста.
- Забери, если хочешь, - сказал он.
- Нет. Оставь.
- Почему?
- Потому что я не хочу выносить из дома каждую вещь, которая умеет помнить.
Он опустил глаза.
- Я иногда не знаю, что можно трогать.
- Спроси.
Он кивнул. Простое слово «спроси» повисло между нами с весом, которого не выдержал бы ни один нотариальный стол.
Из гостиной донесся короткий щелчок. Это старые часы на полке решили напомнить, что еще работают. Родион всегда забывал их заводить, а потом уверял, что часы с характером идут тогда, когда считают нужным. Я раньше смеялась и заводила сама. Сейчас стрелки показывали неправильное время.
- Они опять отстали, - сказала я.
- Я пытался завести. Перетянул ключ.
- Конечно.
- Что «конечно»?
- Ты всегда хотел, чтобы механизм сразу пошел ровно.
Он посмотрел в сторону гостиной.
- А надо?
- Иногда надо сначала понять, где заело.
Мы оба услышали, как фраза ушла дальше часов. Родион даже не стал ее ловить. Только сказал:
- Ключ лежит там же, в шкатулке.
- Я знаю.
И это «знаю» тоже было не про часы. В доме оставалось слишком много вещей, к которым я знала путь. Это не означало, что я обязана ходить по нему дальше.
- Я был трусом, - сказал он.
Я подняла глаза.
- Не романтично. Но точно. Я боялся старости, Аглая. Не морщин, не болезней. Ненужности. Что мастерская живет твоими буквами, Кира взрослой жизнью, дом твоими привычками, а я все больше управляю чужим смыслом. Лада смотрела на меня как на человека, который еще может построить новое. И я решил, что имею право взять это новое, не отдавая старое.
- Решил разумно.
- Да. Я называл это разумом, потому что трусость в костюме разума выглядит приличнее.
Я отодвинула тарелку. Есть больше не могла.
- А мой камень?
Он закрыл глаза.
- Я думал, это забота.
- Не надо.
- Подожди. Я не оправдываю. Пытаюсь сказать, как это выглядело изнутри. Мы же говорили когда-то о семейном месте. О том, чтобы все было достойно, без суеты, чтобы Кира потом не бегала по мастерским. Я взял этот разговор, вытащил из него тебя живую и оставил красивую роль. Мне тогда казалось, что я предусмотрел боль. На самом деле я предусмотрел только свое удобство.
Я смотрела на чеснок в плове. Он лопнул, белая мякоть выглянула из шелухи.
- Ты похоронил не меня, - сказала я. - Ты похоронил необходимость спрашивать.
Родион долго молчал.
- Да.
Это было не облегчение. Правда редко облегчает сразу. Иногда она просто перестает греметь.
- Зачем ты позвал? - спросила я.
- Попросить не вычеркивать сорок лет.
Я усмехнулась без радости.
- Ты все еще торгуешься?
- Нет. Или да. Не знаю. Я не прошу вернуться. Понимаю, что это невозможно.
- Хорошо.
Он дернул плечом.
- Слово «хорошо» сейчас прозвучало как закрытая дверь.
- Потому что это она и есть.
- Я закрою новый парк после выполнения обязательств, если это поможет саду.
Вот теперь я рассердилась.
- Не смей.
Он замер.
- Что?