Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 70 из 85

Глава 29. Незакрытый кран

- Кто оставил кран открытым?

Вопрос прозвучал из темноты таким голосом, что я сначала решила: Нелли вернулась с новой сметой.

Но это был Мирон.

Он стоял у наружного умывальника с фонарем в руке. Свет падал на струйку воды, которая тонко била в ржавую раковину и стекала по краю на землю. После ливня воды в саду хватало без нашего участия, но кран, видимо, считал иначе.

Сторожку мы сушили четвертый день. Окно держали открытым, на полу стояли два обогревателя, которые Нелли добыла у администрации с видом человека, вынесшего из крепости знамя. Пахло влажной фанерой, мокрой бумагой и мятой, которую кто-то принес в кружке вместо цветов.

На столе лежали фотографии поврежденных плит. На веревке между шкафом и оконной рамой сохли кальки. Моя ладонь под повязкой зудела так, будто кожа решила отдельно выразить свое мнение о героизме.

- Не я, - сказала я.

- У вас это прозвучало слишком быстро.

- Потому что правда быстро произносится.

Мирон повернул вентиль. Кран всхлипнул, дернулся и продолжил течь, только тише.

- Он не закрывается.

- Значит, вопрос был неправильный.

- Вопрос был педагогический.

- Я не ваша ученица.

- Это заметно. Ученицы иногда слушают.

Я вышла на крыльцо. Ночь была теплой, но сырой. Земля еще не отдала ливень. В саду пахло мокрой листвой, железом и той особой глиной, которая после дождя лезет на сапоги, на порог и в разговоры.

Серафима уехала час назад, Кира забрала Федю домой, Лукерья ушла распечатывать новые таблички, Нелли закрыла кассу пожертвований в металлическом шкафу и пригрозила всем уголовной ответственностью за потерю чеков. Мы с Мироном остались проверить просушку сторожки и накрыть упавший памятник вторым слоем пленки.

Дел на десять минут.

Прошло два часа.

Сначала мы переставляли стеллаж от влажной стены. Потом оказалось, что под стеллажом лежат три пакета с бирками, которые кто-то сложил «на пять минут» еще до ливня. Бирки отсырели, чернила на двух поплыли, и я рассердилась так, будто именно они были виноваты во всех городских решениях.

- Их можно переписать, - сказал Мирон.

- Можно. Если знать, что там было.

- Вы не знаете?

- Я знаю, но не хочу узнавать по памяти. Память иногда подстраивается под удобство.

Он не стал спорить. Просто принес лампу ближе, а я левой рукой раскладывала бирки на полотенце. Правая рука мешала даже в бездействии. Она лежала забинтованной белой претензией к моему характеру. На третьей бирке сохранились только две буквы и хвостик цифры.

- Это от Рубцовой? - спросил Мирон.

- Возможно.

- Вы ненавидите это слово.

- Я его уважаю. Поэтому и ненавижу.

Мы подписали временный конверт: «неуточненное, после сушки». Мирон написал крупно, неровно, но разборчиво. Я поймала себя на желании поправить наклон букв и не поправила. Иногда чужой почерк тоже имеет право на жизнь, даже если страдает композиция.

- Где разводной ключ? - спросил Мирон.

- В ящике под раковиной.

- В ящике под раковиной три щетки, банка с шурупами и пакет, на котором написано «не выбрасывать».

- Значит, в пакете.

Он посмотрел на меня.

- Вы все так храните?

- Нет. Иногда я подписываю «точно не выбрасывать».

Мирон достал пакет, нашел ключ и сел на корточки у умывальника. Я держала фонарь. Свет дрожал, потому что левой рукой держать его было неудобно, а правую я берегла после травмпункта.

- Дайте сюда, - сказал он.

- Фонарь?

- Да. Вы светите мне в ухо.

- Ухо сухое, ему полезно.

- Аглая.

Он произнес мое имя без отчества. Не в первый раз за последние дни, но каждый раз я замечала. Имя в его голосе не становилось вещью, которую он взял. Скорее предметом, который он поднял двумя руками и ждет, позволю ли держать.

Я передала фонарь.

Он снял гайку, достал прокладку и показал мне на ладони.

- Видите?

- Вижу черную круглую вещь.

- Она умерла.

- У нас тут профильное место.

- Новую надо ставить.

- Есть в сторожке.

- Почему я не удивлен?

Прокладка нашлась в жестяной банке из-под печенья. На крышке кто-то давно написал «пуговицы». Внутри лежали прокладки, две мебельные ручки, кусок проволоки и одна настоящая пуговица. Мирон посмотрел в банку с уважением.

- Это не хранение. Это археология.

- Зато работает.

- Памятники вы реставрируете аккуратнее.

- Памятники не сбегают из ящиков.

Он заменил прокладку. Кран закрылся. Тишина после тонкой струи оказалась неожиданно громкой.

Мирон поднялся, вытер пальцы тряпкой и посмотрел на мою повязку.

- Руку покажите.

- Нет.

- Почему?

- Потому что она не течет.

- Это низкая планка здоровья.

Я оперлась плечом о дверной косяк.

- Мирон, я устала. Правда. Если вы сейчас начнете проверять повязку, таблетки, воду, еду и выражение моего лица, я могу стать неприятной.

- Вы уже умеете.

- Значит, стану талантливее.

Он не улыбнулся. Сложил тряпку, положил рядом с умывальником и сказал:

- Я не проверяю вас как объект ухода.

- А как?

- Как человека, который три дня подряд делает вид, что порезанная ладонь - мелкое приложение к общественной работе.

- Она и есть мелкое приложение.

- Нет. Это ваша рука.

Слова были простые. Именно поэтому попали куда-то глубже, чем хотелось.

Я отвернулась к саду. В темноте белели мешки у стены. Упавший памятник лежал под пленкой, как больной под одеялом. Возле учительской аллеи висела временная лента. Вчера дети пытались привязать к ней записку для Нины Ратниковой, и Нелли объясняла, что сигнальная лента не почтовый ящик.

- Вы сердитесь, - сказал Мирон.

- Да.

- На меня?

- Сейчас удобно на вас.

- Пользуйтесь.

Я почти рассмеялась, но смех застрял. Вместо него получилось:

- Мне страшно.

Мирон не подошел ближе.

- Из-за сада?

- Из-за всего. Сад, дом, развод, деньги, люди, которые смотрят и ждут, что я буду правильно переживать. Из-за Киры, потому что ей больно, а я иногда злюсь на нее за то, что она не сразу выбрала мою сторону. Из-за Родиона, потому что он то ведет себя порядочно, то снова превращает жизнь в схему. Из-за вас.

- Из-за меня понятно меньше всего.

- Нет. Как раз понятно.

Я села на ступеньку крыльца. Мирон присел рядом, но на расстоянии. Не нависал, не брал руку, не спешил заполнить паузу. Он вообще умел молчать так, что в этом молчании не приходилось обслуживать чужое ожидание.