Страница 70 из 85
Глава 29. Незакрытый кран
- Кто оставил кран открытым?
Вопрос прозвучал из темноты таким голосом, что я сначала решила: Нелли вернулась с новой сметой.
Но это был Мирон.
Он стоял у наружного умывальника с фонарем в руке. Свет падал на струйку воды, которая тонко била в ржавую раковину и стекала по краю на землю. После ливня воды в саду хватало без нашего участия, но кран, видимо, считал иначе.
Сторожку мы сушили четвертый день. Окно держали открытым, на полу стояли два обогревателя, которые Нелли добыла у администрации с видом человека, вынесшего из крепости знамя. Пахло влажной фанерой, мокрой бумагой и мятой, которую кто-то принес в кружке вместо цветов.
На столе лежали фотографии поврежденных плит. На веревке между шкафом и оконной рамой сохли кальки. Моя ладонь под повязкой зудела так, будто кожа решила отдельно выразить свое мнение о героизме.
- Не я, - сказала я.
- У вас это прозвучало слишком быстро.
- Потому что правда быстро произносится.
Мирон повернул вентиль. Кран всхлипнул, дернулся и продолжил течь, только тише.
- Он не закрывается.
- Значит, вопрос был неправильный.
- Вопрос был педагогический.
- Я не ваша ученица.
- Это заметно. Ученицы иногда слушают.
Я вышла на крыльцо. Ночь была теплой, но сырой. Земля еще не отдала ливень. В саду пахло мокрой листвой, железом и той особой глиной, которая после дождя лезет на сапоги, на порог и в разговоры.
Серафима уехала час назад, Кира забрала Федю домой, Лукерья ушла распечатывать новые таблички, Нелли закрыла кассу пожертвований в металлическом шкафу и пригрозила всем уголовной ответственностью за потерю чеков. Мы с Мироном остались проверить просушку сторожки и накрыть упавший памятник вторым слоем пленки.
Дел на десять минут.
Прошло два часа.
Сначала мы переставляли стеллаж от влажной стены. Потом оказалось, что под стеллажом лежат три пакета с бирками, которые кто-то сложил «на пять минут» еще до ливня. Бирки отсырели, чернила на двух поплыли, и я рассердилась так, будто именно они были виноваты во всех городских решениях.
- Их можно переписать, - сказал Мирон.
- Можно. Если знать, что там было.
- Вы не знаете?
- Я знаю, но не хочу узнавать по памяти. Память иногда подстраивается под удобство.
Он не стал спорить. Просто принес лампу ближе, а я левой рукой раскладывала бирки на полотенце. Правая рука мешала даже в бездействии. Она лежала забинтованной белой претензией к моему характеру. На третьей бирке сохранились только две буквы и хвостик цифры.
- Это от Рубцовой? - спросил Мирон.
- Возможно.
- Вы ненавидите это слово.
- Я его уважаю. Поэтому и ненавижу.
Мы подписали временный конверт: «неуточненное, после сушки». Мирон написал крупно, неровно, но разборчиво. Я поймала себя на желании поправить наклон букв и не поправила. Иногда чужой почерк тоже имеет право на жизнь, даже если страдает композиция.
- Где разводной ключ? - спросил Мирон.
- В ящике под раковиной.
- В ящике под раковиной три щетки, банка с шурупами и пакет, на котором написано «не выбрасывать».
- Значит, в пакете.
Он посмотрел на меня.
- Вы все так храните?
- Нет. Иногда я подписываю «точно не выбрасывать».
Мирон достал пакет, нашел ключ и сел на корточки у умывальника. Я держала фонарь. Свет дрожал, потому что левой рукой держать его было неудобно, а правую я берегла после травмпункта.
- Дайте сюда, - сказал он.
- Фонарь?
- Да. Вы светите мне в ухо.
- Ухо сухое, ему полезно.
- Аглая.
Он произнес мое имя без отчества. Не в первый раз за последние дни, но каждый раз я замечала. Имя в его голосе не становилось вещью, которую он взял. Скорее предметом, который он поднял двумя руками и ждет, позволю ли держать.
Я передала фонарь.
Он снял гайку, достал прокладку и показал мне на ладони.
- Видите?
- Вижу черную круглую вещь.
- Она умерла.
- У нас тут профильное место.
- Новую надо ставить.
- Есть в сторожке.
- Почему я не удивлен?
Прокладка нашлась в жестяной банке из-под печенья. На крышке кто-то давно написал «пуговицы». Внутри лежали прокладки, две мебельные ручки, кусок проволоки и одна настоящая пуговица. Мирон посмотрел в банку с уважением.
- Это не хранение. Это археология.
- Зато работает.
- Памятники вы реставрируете аккуратнее.
- Памятники не сбегают из ящиков.
Он заменил прокладку. Кран закрылся. Тишина после тонкой струи оказалась неожиданно громкой.
Мирон поднялся, вытер пальцы тряпкой и посмотрел на мою повязку.
- Руку покажите.
- Нет.
- Почему?
- Потому что она не течет.
- Это низкая планка здоровья.
Я оперлась плечом о дверной косяк.
- Мирон, я устала. Правда. Если вы сейчас начнете проверять повязку, таблетки, воду, еду и выражение моего лица, я могу стать неприятной.
- Вы уже умеете.
- Значит, стану талантливее.
Он не улыбнулся. Сложил тряпку, положил рядом с умывальником и сказал:
- Я не проверяю вас как объект ухода.
- А как?
- Как человека, который три дня подряд делает вид, что порезанная ладонь - мелкое приложение к общественной работе.
- Она и есть мелкое приложение.
- Нет. Это ваша рука.
Слова были простые. Именно поэтому попали куда-то глубже, чем хотелось.
Я отвернулась к саду. В темноте белели мешки у стены. Упавший памятник лежал под пленкой, как больной под одеялом. Возле учительской аллеи висела временная лента. Вчера дети пытались привязать к ней записку для Нины Ратниковой, и Нелли объясняла, что сигнальная лента не почтовый ящик.
- Вы сердитесь, - сказал Мирон.
- Да.
- На меня?
- Сейчас удобно на вас.
- Пользуйтесь.
Я почти рассмеялась, но смех застрял. Вместо него получилось:
- Мне страшно.
Мирон не подошел ближе.
- Из-за сада?
- Из-за всего. Сад, дом, развод, деньги, люди, которые смотрят и ждут, что я буду правильно переживать. Из-за Киры, потому что ей больно, а я иногда злюсь на нее за то, что она не сразу выбрала мою сторону. Из-за Родиона, потому что он то ведет себя порядочно, то снова превращает жизнь в схему. Из-за вас.
- Из-за меня понятно меньше всего.
- Нет. Как раз понятно.
Я села на ступеньку крыльца. Мирон присел рядом, но на расстоянии. Не нависал, не брал руку, не спешил заполнить паузу. Он вообще умел молчать так, что в этом молчании не приходилось обслуживать чужое ожидание.