Страница 30 из 85
Лукерья сегодня оставалась в мастерской на текущих заказах, поэтому я работала одна. Сняла сухой мох деревянной лопаткой, обработала небольшую пробу дистиллированной водой, проверила, не меняется ли цвет. Женщины сначала наблюдали, потом Нелли отправила их собирать упавшие ветки с дорожки.
Через час появился Мирон с двумя мешками мелкого щебня.
- Здесь просело, - сказал он, указывая на площадку перед могилой. - Вода идет к плите.
- Я заметила.
- Тогда почему стоите в луже?
- Ждала, когда придет человек с мешками.
Он поставил их возле скамьи.
- У Нелли есть рабочие?
- Сегодня один на ограде. Остальные будут после договора.
- Значит, сами.
Мирон принес из сарая лопату, снял верхний размокший слой и уложил подсыпку. Я продолжала очищать буквы. Мы работали рядом, не мешая друг другу.
Валентина Сергеевна вернулась с охапкой веток.
- А вы кто? - спросила она Мирона.
- По деревьям.
- Женат?
Я уронила кисть.
Мирон посмотрел на нее без удивления.
- Был.
- Давно?
- Валентина Сергеевна, - вмешалась я. - Поставьте ветки у калитки.
- Я просто спросила.
- Очень далеко от калитки.
Она ушла, оглядываясь.
Мирон поднял мою кисть и протянул.
- У вас деятельная группа поддержки.
- Они пришли к учительнице.
- Конечно.
Я забрала кисть.
К полудню проявились имя и отчество. От фамилии сохранились только нижние части букв. Я наложила кальку, восстановила линию по старой фотографии и журналу. Все совпало.
Мирон закончил площадку, утрамбовал щебень и поставил скамью ровнее.
- Не шатается, - сказал он.
- Вчера шаталась.
- Я не люблю предметы, которые притворяются надежными.
Он ушел к старой аллее. На скамье остался металлический термос.
- Мирон! - позвала я.
Он обернулся.
- Термос.
- Там чай. Вам.
- Я не просила.
- Я тоже не просил проверять скамью. Теперь мы квиты.
И ушел.
В термосе был черный чай с лимоном, без сахара. Я не знала, случайно ли он угадал. Налила одну крышку себе, вторую Валентине Сергеевне.
После обеда привезли вырезанную вставку. Я заказала ее утром у небольшого цеха на другом конце города, где оставался обрезок подходящего камня. Договор оформили через общество краеведов, деньги Ольги Петровны внесли официально.
Вставка была размером с раскрытую книгу. На ней только имя, фамилия и даты. Никаких рамок, глобусов и раскрытых карт.
- Слишком просто, - снова сказала Нелли.
- Хорошо читается, - ответила я.
Мы установили вставку на независимые штыри перед плитой. Старую поверхность не сверлили. Потом я заполнила сохранившиеся углубления тонким слоем минеральной краски. Имя и отчество снова появились на камне, чуть слабее новой фамилии. Так и должно было быть: реставрация не обязана притворяться первозданностью.
Ольга Петровна принесла распечатанную квитанцию. За два часа бывшие ученики собрали больше, чем требовалось.
- Остаток саду, - сказала она.
- Нужна отдельная отметка о пожертвовании.
- Нелли уже дала три бланка и велела писать разборчиво.
К четырем все было закончено.
Женщины вымыли вазу, поставили свежие тюльпаны и разложили фотографии на скамье. Я попросила не оставлять оригиналы под дождем. Ольга Петровна принесла прозрачные карманы и прикрепила копии к временной доске.
На первой записке было написано:
«Нина Васильевна, я до сих пор путаю притоки Волги. Простите. Ольга, 6 “Б”».
На второй:
«Спасибо за первую пятерку. Валентина».
Самая младшая из женщин, Дарья, достала из сумки потрепанный школьный атлас. На карте России красным карандашом были исправлены две подписи, а на полях стояло: «Сначала посмотри, потом веди линию».
- Я хотела оставить его здесь, - сказала Дарья.
- Оригинал под дождем погибнет, - ответила я. - Сделаем копию одной страницы, а атлас заберите домой.
- Он двадцать пять лет лежит у меня дома. Зачем?
- Чтобы через месяц не пришлось восстанавливать еще и его.
Она провела ладонью по загнутой обложке.
- Нина Васильевна всегда возвращала вещи владельцам. Даже шпаргалки отдавала в конце четверти. Говорила, чужой труд нельзя присваивать, пусть и плохой.
Дарья сфотографировала страницу, распечатала снимок в киоске через дорогу и вернулась. Копию прикрепили к доске, а атлас она бережно убрала обратно в сумку.
Нелли сфотографировала плиту до, после и с ученицами. Убедилась, что в кадр попала дорожка, но не попал мусорный контейнер.
К вечеру все разошлись. Я задержалась, чтобы проверить высыхание состава. Мирон уехал в питомник, забрав пустой термос. Нелли закрылась в сторожке со сметами.
В саду стало тихо.
Я собрала кисти, закрыла банки и вернулась к могиле Нины Васильевны.
На временной доске появились новые листки. Кто-то принес старый билет из школьного музея. Кто-то нарисовал синюю реку с тремя притоками. Возле вазы лежала записка детским почерком:
«За то, что научили мою бабушку не бояться карты».
Я прочитала ее дважды.
За весь день никто не спросил меня о Родионе, Ладе, каталоге или разводе. Никто не назвал меня обиженной женой. Женщины спорили о датах, школьных походах и любимых фразах учительницы.
Я прикрепила детскую записку выше, чтобы ее не намочил дождь.
За спиной прошуршали шаги. Валентина Сергеевна вернулась с маленьким фонариком на солнечной батарее.
- Нина Васильевна не любила темноту в палатке, - объяснила она. - Здесь можно поставить?
Я проверила, чтобы ножка не задела основание.
- Можно.
Мы вместе вдавили фонарик в землю. Он еще не успел зарядиться и не горел.
- Завтра, - сказала Валентина Сергеевна. - Завтра света хватит.