Страница 58 из 60
— Нина Павловна, слушайте меня внимательно, — сказала я. — Сергей был у меня в офисе двадцать минут назад. Его вывела охрана. Сейчас он на улице, на Дубининской.
— Господи...
— Он сказал, что покончит с собой сегодня.
В трубке стало тихо.
— Он трезвый, — сказала я. — И он в очень плохом состоянии, я его таким не видела ни разу за четыре года. Я не знаю, всерьёз это или нет, и вы не знаете.
— Катенька, а что мне...
— Записывайте. — Я взяла ручку. — Есть телефон психиатрической неотложной помощи, вы можете вызвать врача на дом. Есть кризисная линия, там подскажут, как с ним разговаривать. Я вам сейчас пришлю оба номера сообщением.
Она заплакала в трубку.
— Он же меня не послушает.
— Может, и не послушает. — Я держала голос ровным. — Нина Павловна, я вам звоню один раз. Больше я в его жизни ничего сделать не могу и не буду.
— Ты бы с ним...
— Нет.
Пауза.
— Спасибо, — сказала она наконец.
Я положила трубку и отправила ей номера.
Потом откинулась в кресле и просидела так минуту.
— Правильно сделала, — сказал Стас от окна.
— Я знаю, что правильно. — Я потёрла глаза. — Мне от этого не легче.
Он подошёл и сел на край моего стола.
— Кать, — сказал он, глядя на меня сверху. — Ты за него не отвечаешь. Ни завтра, ни через год.
— Понимаю.
— Скажи вслух.
— Я за него не отвечаю, — сказала я и услышала, что говорю это твёрдо.
--
Домой мы уехали в четыре.
Я не подписала договор с банком. Я оставила его на столе и позвонила Юле Мещеряковой: закрой в понедельник, вот три вещи, проверь реквизиты.
В машине я молчала минут двадцать.
— Ты в порядке? — спросил Стас, не отрывая глаз от дороги.
— Я думаю про завтра.
— Боишься, что он придёт?
— Нет, — сказала я, повернувшись к окну. — Я думаю, что он у меня был последним, кто мог что-то испортить. И он сегодня попробовал.
— И?
— И не смог.
Мы стояли в пробке на Третьем кольце, и я смотрела на реку слева.
Полтора года назад я на этой набережной сидела на лавочке и считала, что моя жизнь кончилась. Сегодня туда же приходил человек, разрушивший её, и просил вернуться.
Я поймала себя на том, что мне его жаль.
Не так, как жалеют близких. Мне было жаль его как всякого сломанного человека, — ровно и издалека, без желания подойти.
Этого хватало.
Дома мама встретила нас в фартуке и с полотенцем через плечо.
— Ну наконец-то, — сказала она, вытирая руки. — Катюш, я салфетки перегладила, а куда их девать — не знаю.
— Мам, там всё в ресторане делают.
— Я знаю. — Она сложила полотенце и повесила его на плечо. — Ты чего бледная?
— Устала.
— Кать. — Она прищурилась. — Случилось чего?
Я подумала секунду.
За всю жизнь я не рассказала этой женщине ни одной по-настоящему плохой вещи. Ни про больницу на Каширке, ни про ноябрь, ни про хостел на Бауманской. Я всегда звонила ей и говорила, что у меня всё хорошо.
— Случилось, — сказала я. — Я тебе завтра расскажу. Целиком, с самого начала.
Мама смотрела на меня.
— Ну хорошо, — сказала она наконец. — Завтра так завтра.
Она подошла и молча положила ладонь мне на щёку.
— Ложись, — сказала мама. — Завтра рано вставать.
Я легла в девять вечера и уснула сразу.
Мне ничего не снилось.
Нина Павловна написала мне в половине двенадцатого ночи. Я прочитала это утром.
«Врача вызвала. Он дома. Спит. Спасибо тебе, Катенька».
Я не ответила.