Страница 60 из 60
В тот вечер я сидела в кресле у окна и кормила её, и в доме было очень тихо. За стеклом шёл мокрый мартовский снег. Мама уехала в Волгоград на неделю, обещала вернуться в субботу.
Соня ела и держала меня пальцами за палец.
Телефон лежал на подлокотнике. Я взяла его свободной рукой, открыла ленту и стала листать одной рукой, как листают все.
Вторая новость сверху была про Вику.
Заголовок отраслевого издания. Я прочитала два раза.
Задержана по подозрению в мошенничестве. Микрофинансовая контора на Щёлковской, оформление кредитов на чужие документы, шестнадцать эпизодов. Мера пресечения — заключение под стражу. Фотография из зала суда: женщина в куртке, за стеклом, лицом вниз.
Ей тридцать шесть лет.
Я смотрела на эту фотографию, и Соня ела, и часы в холле щёлкали.
Внутри у меня было ровно.
Я подумала про Артёма. Ему сейчас три года, он живёт с отцом на Профсоюзной, у него есть бабушка через дорогу и синий ночник на розетке. Костя пишет мне раз в полгода — коротко, без подробностей, просто чтобы я знала.
Мальчик вырастет и когда-нибудь всё это прочитает.
Ниже, в той же ленте, промелькнуло другое.
Кто-то из бывших коллег выложил старое фото с корпоратива, и в комментариях его спросили, где теперь Костров. Ему ответили в двух словах: живёт у матери, работает где-то на складе, не пьёт вроде.
Я дочитала до точки.
Полтора года я ждала этих новостей. Я представляла себе их на кухне на Автозаводской, в три часа ночи, с наушниками на голове, и мне казалось, что в тот день, когда они придут, я почувствую что-то огромное.
Я сидела в кресле с ребёнком на руках и ничего огромного не чувствовала.
Их истории кончились. Моя — нет.
Вот и вся разница, и другой не будет.
Я выключила телефон и положила его экраном вниз на подоконник.
Соня доела, отвалилась и посмотрела на меня мутными глазами.
— Ну что, — сказала я ей. — Спим?
Она согласилась.
Сзади скрипнула дверь.
Стас вошёл в носках, без пиджака, с закатанными рукавами — он приехал час назад и, судя по запаху, успел поставить чайник.
— Уснула? — спросил он шёпотом, останавливаясь у кресла.
— Почти.
Он наклонился и поцеловал меня в макушку, потом в висок. Потом посмотрел на дочь и осторожно поправил ей одеяло у подбородка двумя пальцами.
— Давай я отнесу, — сказал он, протягивая руки.
— Ещё минуту.
Он выпрямился и остался стоять рядом, положив ладонь мне на плечо.
Мы смотрели в окно.
Снег шёл ровно, без ветра, и оседал на дорожке к воротам.
В детской у Сони на розетке горит синий ночник. Я купила его в первую же неделю, сама, не объясняя никому зачем.
Мне тридцать пять лет.
У меня есть дочь, спящая у меня на руках. У меня есть мужчина, ни разу за четыре года меня не пожалевший и ни разу не бросивший. У меня есть имя, работа и подпись, стоящая денег.
И у меня есть то, чего у меня не было в тридцать один.
Я знаю, из чего я сделана.
Меня разобрали до основания и выбросили на улицу в халате, и я собрала себя обратно своими руками, по одной детали, ночь за ночью. Такое знание не отнимается.
Я поднялась с кресла, придерживая Соню, и пошла в детскую.
Стас погасил за нами свет.