Страница 59 из 60
Глава 30
— Не вертись.
— Я не верчусь.
— Ты вертишься, у меня шпилька выпадет. — Мама держала во рту три невидимки и говорила сквозь них. — Стой ровно.
Она сама делала мне причёску.
Приехала стилист, разложила инструменты, и мама постояла у неё за спиной пять минут, а потом сказала: «Девушка, я сама, вы уж простите». Стилист посмотрела на меня, я кивнула.
Мама сорок лет проработала кассиром и всю жизнь делала мне косы перед школой.
— Готово, — сказала она наконец, отступая на шаг и вытирая ладони о халат. — Ну поворачивайся.
Я повернулась к зеркалу.
— Мам.
— Что?
— Красиво.
Она махнула рукой и вышла из комнаты. Через минуту я услышала, как она сморкается в коридоре.
Двадцать шестое апреля вышло ясным.
Особняк на Ордынке, двести человек, зал с высокими окнами и белым светом с улицы.
Я шла к нему через зал, и в этом зале сидели все.
Кириллов, извинявшийся передо мной публично. Разумовский, посоветовавший переждать полгода. Ленка из договорного, отвернувшаяся к монитору. Гордеев, предлагавший мне сорок миллионов наличными. Юля, Антон, Марат, Рита и Дима — моя команда. Валентина Петровна, консьержка, в новом костюме, с сумочкой на коленях.
Я позвала её отдельным приглашением. Она налила мне чаю в тот ноябрьский вечер, когда меня не пустили в мою квартиру.
Стас стоял у окна.
Он не улыбался. Он смотрел, как я иду, и лицо у него было очень серьёзное, и я на середине зала поняла, что у него дрожат руки.
Речей мы не заказывали. Регистратор произнесла положенное, мы ответили.
Кольца я выбирала одна, за неделю. Простые, гладкие, без камня.
— Согласны ли вы... — начала регистратор.
— Да, — сказал Стас, не дав ей договорить.
Зал засмеялся.
— Дайте женщине доспросить, — сказала я, забирая кольцо с подушечки.
Мы надели их друг другу, и он наклонился и поцеловал меня, и держал мою голову обеими руками.
Двести человек встали.
Мама плакала в первом ряду и махала на себя ладонью.
Ужин шёл до двух ночи.
Гордеев напился и рассказывал моей матери, как я его додавила по срокам расчётов. Мама слушала и кивала, ничего не понимая, и говорила: «Она у меня такая, она с детства упрямая».
Разумовский поднял тост и сказал одну вещь. После неё я простила его окончательно.
— Я эту женщину не взял на работу, — сказал он, стоя с бокалом и держась второй рукой за спинку стула. — Полтора года назад. Она пришла ко мне в чужой куртке, а я ей объяснил, что она сгорела, и посоветовал переждать. Я потом полгода это вспоминал. Катерина, я старый дурак, и я пью за то, что ты меня не послушала.
Танцевали мы под живой оркестр.
В половине второго я сняла туфли и танцевала босиком, и это было уже второй раз в моей жизни.
Через два месяца после свадьбы я записалась к врачу.
Никто меня не заставлял. Стас за всё это время не сказал ни слова, ни разу.
Я ехала в клинику и всю дорогу составляла в голове, как буду с этим жить. Двенадцать лет практики научили меня готовиться к худшему заранее — тогда решение суда не сбивает с ног.
Врач была женщина лет пятидесяти, спокойная, с тёплыми руками.
Обследование заняло две недели: анализы, УЗИ, гистеросальпингография.
Результаты она объясняла мне двадцать минут, по бумажке, водя ручкой по строчкам.
— Спайки есть, — сказала она, откладывая ручку. — Небольшие, в малом тазу, после того перитонита. Трубы проходимы обе. Овариальный резерв для тридцати трёх лет хороший. Гормоны в норме.
Я сидела и держала сумку на коленях.
— То есть, — сказала я.
— То есть вы здоровы, Екатерина Андреевна.
Я молчала.
— Вам кто-то говорил обратное? — спросила она, снимая очки.
— Мне сказали в четырнадцать лет.
— Кто?
— Хирург. Он сказал это моей матери, а я услышала.
Врач посмотрела на меня поверх стола.
— Девятнадцать лет назад, — сказала она. — Он вас смотрел? Обследовал?
— Нет.
— Он сказал общую фразу, — сказала она ровно. — Мы так, к сожалению, говорим. Это ничего не значит без обследования.
Я вышла из клиники на улицу и села на лавочку у входа.
Просидела я там минут сорок.
Я не плакала. Я сидела и разбирала себя обратно — по одному году, начиная с четырнадцати.
Девятнадцать лет. Брошенный парень в двадцать три, отказ от мужчины с дочкой в двадцать шесть, несостоявшаяся запись в двадцать девять. Полтора года с человеком, объяснявшим мне мою поломку. Женщина в моём халате с рукой на животе.
Всё это выросло из одной фразы усталого мужчины в конце смены.
Домой я приехала в восьмом часу. Стас сидел на кухне с ноутбуком.
Он поднял голову.
— Здорова, — сказала я от дверей.
Он закрыл ноутбук и встал.
— Заключение с собой?
— С собой.
— Дай посмотреть, — сказал он, протягивая руку.
Я подала папку. Он прочитал её всю, стоя, от первой страницы до последней, — так же, как читал мои справки в подвале.
Потом закрыл и вернул мне.
— Убери в сейф, — сказал Стас. — К тому решению суда.
Я засмеялась и заплакала одновременно, и он это переждал молча, не выпуская меня из рук.
Тест я сделала в марте следующего года.
Утром, в ванной, стоя, потому что сидеть я не могла. Потом отнесла его на кухню и положила на стол перед Стасом.
Он посмотрел на две полоски.
Потом посмотрел на меня.
— Кать, — сказал он, отодвигая кружку.
— Ага.
— Ты уверена?
— Их три штуки, — сказала я, садясь напротив. — Все три.
Он молчал, наверное, полминуты.
Потом встал, обошёл стол, опустился передо мной на корточки и обнял меня за талию, уткнувшись лбом мне в живот.
Мужчина, отказавшийся вставать на колени с предложением, стоял на них у кухонного стола.
Я держала ладонь у него на затылке.
Соня родилась в ноябре.
Двадцать первого числа, если быть точной.
Про это совпадение я подумала уже в палате. Двадцать первого ноября меня вывели на набережную в халате. Теперь у этой даты появилось другое содержание, и я решила, что замена честная.
Три семьсот, пятьдесят два сантиметра, тёмные волосы. Кричала она так, что акушерка засмеялась и сказала: «Ну, эта своё возьмёт».
Дом у нас за городом, по Новой Риге, мы въехали в июне.
Он большой и светлый, с окнами в сад, и я в нём первое время терялась — искала кухню.
Соне четыре месяца.