Страница 45 из 60
Глава 23
— Соловьёва Екатерина Андреевна. Истец.
— Личность установлена. Садитесь.
Гагаринский районный суд, зал номер четыре, десять утра. Октябрь.
Два дела в один день. Утром моё, после обеда — Костино. Я просила развести их по разным датам, мне отказали: судья одна, участники те же.
Вика сидела за столом ответчика.
Я увидела её впервые с февраля.
Она похудела. Не постройнела — высохла, и от этого лицо стало старше на десять лет. Волосы собраны резинкой, свитер с катышками на рукавах, руки на коленях. Рядом с ней сидел молодой человек лет двадцати восьми с одной тонкой папкой — юрист по назначению, ей выделили от конторы за минимальные деньги.
Она смотрела на стол перед собой.
— Слушается гражданское дело по иску Соловьёвой к Ланских, — сказала судья. — О взыскании суммы займа и компенсации за распространение порочащих сведений. Истец, поясняйте.
Я встала.
Говорила я двадцать две минуты.
Без бумажки. Я знала это дело наизусть — я собирала его девять месяцев, ночами, сначала в подвале, потом в кабинете на третьем этаже.
— Шестнадцатого сентября прошлого года я перечислила ответчице восемьсот сорок тысяч рублей. Целевое назначение — оплата протокола экстракорпорального оплодотворения. В деле имеются платёжное поручение, договор с клиникой и расписка, написанная ответчицей собственноручно в моём присутствии.
Судья листала.
— Средства использованы по назначению, — продолжала я. — Процедура проведена, беременность наступила. При получении денег ответчица заявила, что состоит в отношениях с гражданином, готовым стать отцом ребёнка, и что речь идёт о её семье.
— Это соответствовало действительности?
— Частично. — Я держала руки на кафедре. — На момент получения средств у ответчицы имелись отношения с двумя мужчинами. Ни один из них не был мне назван. Одним из них был мой жених.
В зале зашуршали.
— Продолжайте.
— Через два месяца после получения денег ответчица заявила моему жениху, что беременна от него. Через три месяца в присутствии сорока сотрудников холдинга она публично обвинила меня в том, что я предлагала ей деньги за прерывание беременности. В обоснование были предъявлены изображения переписки.
Я подала следующий том.
— Заключение экспертизы номер сто двенадцать. Изображения изготовлены путём монтажа. Указан программный след, установлены несоответствия в интерфейсе и во временных метках.
Судья читала минуты три.
— Ответчица, вы признаёте требования?
Вика подняла голову.
— Нет, — сказала она.
Голос у неё был сиплый.
— Основания?
Юрист по назначению зашуршал папкой и начал что-то про пропуск срока. Судья выслушала и отклонила.
Вика встала сама. Юрист попытался её придержать за рукав, она отдёрнула руку.
— Можно я скажу? — спросила она.
— Говорите.
Она вышла из-за стола и остановилась посреди зала.
— Она разрушила мою жизнь, — сказала Вика.
Она произнесла это тихо, и потом сорвалась.
— Она разрушила мне всё! Я потеряла ребёнка, у меня его сейчас отбирают, вот в этом самом здании, после обеда! У меня нет работы, у меня нет дома, я живу на деньги мужчины, ненавидящего меня! Я в тридцать четыре года хожу в свитере из перехода!
— Ответчица, по существу.
— Это и есть по существу! — Она развернулась ко мне. — Ты приехала на вечеринку в красном платье и включила запись. Ты собирала её месяцами. Ты сидела и слушала, как я разговариваю, — ты понимаешь, что ты за человек?
Зал молчал. Судья не перебивала.
— Я взяла у тебя деньги, — сказала Вика. — Да. Я спала с твоим мужиком. Да. Но я тебе жизнь не ломала. Я просто хотела нормально жить, первый раз в жизни. А ты пришла и всё сожгла, потому что тебе стало обидно.
Она замолчала и стояла посреди зала, тяжело дыша.
Я поднялась.
Внутри у меня было очень тихо. Я готовила ответ на эту речь девять месяцев и в итоге сказала другое, короче.
— Вика, — сказала я. — Ты сломала её сама. Когда легла в мою постель.
— Я...
— Дальше я только показала людям твой голос. — Я смотрела на неё через зал. — Всё, что прозвучало двадцатого февраля, сказала ты. Своими словами, по своей воле, никто тебя за язык не тянул. Я даже интонацию тебе не подобрала.
Вика открыла рот.
— И вот ещё что, — сказала я. — Ты сейчас перечислила, чего у тебя нет: работы, дома, денег. В ноябре у меня не было ровно того же самого. Разница между нами в одном: ты пришла и забрала, а я села и заработала.
Она смотрела на меня и молчала.
— У меня всё, ваша честь, — сказала я и села.
Решение по моему иску огласили в двенадцать сорок.
Взыскать восемьсот сорок тысяч основного долга. Проценты за пользование — сто двенадцать тысяч. Компенсация морального вреда по эпизоду с ложным обвинением — четыреста тысяч. Судебные расходы.
Итого — миллион триста пятьдесят две тысячи.
Вика этих денег не имела и иметь не будет. Я знала это, подавая иск, и подавала всё равно.
Мне нужна была строчка в решении. Мне нужна была бумага, где написано чёрным по белому: обвинение было ложным, доказательства подделаны, деньги получены обманом.
Я девять месяцев жила без этой бумаги. Люди верили мне на слово, на красное платье, на запись. Мне требовалось решение суда.
Я его получила.
Копию я потом заказала в трёх экземплярах. Один лежит у меня в сейфе до сих пор.
Второе заседание началось в два.
Тот же зал, другой состав участников. За столом истца сидел Костя, огромный, в костюме, купленном явно вчера. Рядом — я, его представитель. С другой стороны — Вика и тот же мальчик-юрист.
В зале присутствовали представитель органа опеки и прокурор.
Дело шло два с половиной часа.
Я вела его ровно так, как обещала в июле.
Никакого февраля. Ни одного слова про постель, про моего жениха, про запись с камер. Только медицинские документы и акты.
Патронажная сестра, вызванная свидетелем, рассказала про четыре несостоявшихся визита. Педиатр из детской поликлиники на Профсоюзной — про недобор веса в три и в пять месяцев и про пропущенную вакцинацию. Соседка по площадке — про ночь в июне, когда ребёнок кричал за стеной три часа, а на звонки никто не открывал.
Представитель опеки зачитала акт обследования: продукты отсутствуют, детская кроватка используется для хранения вещей, ребёнок спит с матерью на диване.
Вика слушала всё это, глядя в одну точку.