Страница 44 из 60
Он изменился сильно. Джинсы, ветровка, три дня щетины. Он похудел лицом и раздался в поясе одновременно, и стоял он в позе человека, привыкшего ждать.
— Привет, — сказал он.
— Отойди от машины.
— Кать, я на пять минут.
— Ты в чёрном списке. Это означает, что разговаривать со мной ты не будешь.
— Я тебя месяц ловлю. — Он оттолкнулся от крыла. — Я на Пресню приезжал, там консьержка новая, не пускает. Я сюда пришёл, меня на входе развернули.
— Правильно развернули.
Он сделал два шага.
— Меня Кириллов уволил, — сказал он. — В феврале, на следующий день. Я полгода без работы, меня никуда не берут, у меня фамилия — как чёрная метка. Я живу у матери.
— Мне жаль.
— Тебе не жаль. — Он усмехнулся. — Кать, я ведь знаю, что это ты сделала.
— Это ты сделал.
Он подошёл ещё.
Я почувствовала перегар, застарелый, вчерашний.
— Мы четыре года прожили, — сказал он. — Четыре года, Кать. Ты меня знаешь лучше всех. Ты одна меня знаешь.
— Отойди.
— Я всё исправлю. Я работу найду, я...
Он схватил меня за плечи.
Он потянул меня на себя и наклонился к моему лицу, и я успела увидеть его глаза совсем близко — мутные, влажные.
Дальше сработало тело.
Семь недель по четыре тренировки, зал на минус втором этаже, канат под потолком. Я коротко ударила его коленом снизу.
Он отпустил меня мгновенно и сел на корточки, обхватив себя.
Я отступила на два шага и достала телефон.
— Сергей.
Он поднял голову. Лицо у него было белое.
— На этой парковке двенадцать камер, — сказала я. — Всё пишется, звук тоже. Ты только что схватил меня за плечи и удерживал.
— Кать...
— Слушай внимательно. — Голос у меня был ровный, я его слышала со стороны. — Завтра утром я отвожу запись в отдел и пишу заявление о преследовании. Я месяц собираю: приезды на Пресню, попытки пройти в холдинг, сегодняшнее. Мне на это понадобится один день, я в этом хорошо разбираюсь.
Он молчал.
— Или ты встаёшь и уходишь, — сказала я. — И больше никогда меня не ищешь. Ни здесь, ни на Пресне, ни где-то ещё.
Он поднялся, держась за капот чужой машины.
— Ты стала как они, — выговорил он.
— Я стала собой, — сказала я. — Иди отсюда.
Он пошёл к выходу, сгорбившись, придерживая живот, и ни разу не обернулся.
Я села в машину, положила руки на руль и заметила, что они не дрожат.
Совсем.
Я просидела так минут пять, глядя в бетонную стену.
В ноябре этот же человек по телефону разобрал меня до фундамента за сорок одну минуту. Сегодня он схватил меня руками, и я его уронила и объяснила ему процедуру.
Разница между этими двумя женщинами уместилась в девять месяцев.
Я завела машину и поехала к Стасу.
Заявление я написала утром. Запись с камер приложила.