Страница 46 из 60
Один раз она сказала:
— Он у меня спит спокойно. Он вообще спокойный.
Судья кивнула и попросила продолжать.
Прокурор поддержал требования частично: он просил ограничить в правах, дав матери шесть месяцев на исправление.
Я тоже просила ограничение.
Я специально поставила это в письменные пояснения, и Костя со мной спорил дважды, и я его убедила.
Суд решил иначе.
Перед оглашением был перерыв, двадцать минут. Мы стояли с Костей в коридоре у окна.
— Зачем вы просили ограничение? — спросил он. — Вы же могли добить.
— Могла.
— Так почему?
— Потому что через год он начнёт говорить, — сказала я. — И однажды спросит про мать. Мне нужно, чтобы вам было что ответить, кроме «её лишили».
Костя помолчал.
— Вы её жалеете?
— Нет, — сказала я. — Я думаю о нём.
— Лишить Ланских Викторию Александровну родительских прав в отношении Костина Артёма Константиновича, — читала судья. — Передать ребёнка на воспитание отцу, Костину Константину Игоревичу. Взыскать с ответчицы алименты в размере одной четвёртой всех видов дохода.
Вика сидела.
Она не закричала, не заплакала, не встала. Она сидела на стуле, положив руки на колени, и смотрела в стол, и лицо у неё было спокойное, и вот это спокойствие оказалось хуже всего.
Костя рядом со мной опустил голову и выдохнул.
— Решение может быть обжаловано в течение месяца, — сказала судья. — Заседание окончено.
Все встали.
Вика поднялась последней. Она собрала свою сумку, накинула на плечо и пошла по проходу к дверям, мимо нашего стола.
У стола она остановилась.
Мы посмотрели друг на друга — впервые за весь день прямо, в упор, с полутора метров.
Я думала, она скажет что-нибудь про меня.
— Кость, — сказала она, глядя мимо меня. — Он ночник любит. Синий такой, на розетке. Без него не засыпает.
Костя поднял голову.
— Я знаю, — сказал он.
— Ну и хорошо.
Она пошла дальше и вышла в коридор.
Я стояла и держалась за спинку стула.
Про ночник.
У женщины полчаса назад забрали сына. Из всего, что можно было сказать напоследок, она выбрала синий ночник на розетке.
Я поняла тогда одну вещь, и она меня не отпускала потом ещё долго.
Вика не была чудовищем. Чудовище — это удобно, чудовище объясняет всё сразу. Она была обыкновенной женщиной с плохим характером и жадностью, и эта женщина за восемь лет ни разу не подумала, что за поступки бывает расплата.
От этого мне стало хуже, а не легче.
Во дворе суда меня ждали.
Мать Кости, женщина лет шестидесяти в кофте, стояла у машины с коляской. Она увидела нас на крыльце и подняла руку.
Костя пошёл к ним быстро, почти побежал. Он наклонился над коляской, что-то там поправил и остался стоять согнувшись.
Я спустилась и подошла ближе.
— Спасибо вам, — сказала мать Кости. — Он мне про вас рассказывал.
— Не за что.
— Вы посмотрите на него хоть, — сказала она.
Я посмотрела.
В коляске лежал шестимесячный мальчик в синем комбинезоне. Тёмные волосы, круглые щёки, свободная соска на клипсе у плеча. Он не спал. Он смотрел вверх, на голые октябрьские ветки, и молотил кулаком по воздуху.
Я стояла и смотрела на него.
Восемьсот сорок тысяч. Договор с клиникой, счёт, реквизиты, поручение банку. Женщина в переговорной, плачущая мне в рукав пиджака.
Артём почувствовал тень и перевёл глаза на меня.
Мы посмотрели друг на друга секунды три.
Потом он потерял интерес и снова уставился на ветки.
— Красивый, — сказала я.
Я попрощалась и пошла к своей машине.
Уже за рулём, на выезде со двора, я поймала себя на том, что плачу, и вытерла лицо ладонью, и поехала на работу.
У меня в четыре была встреча с банком.