Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 46 из 60

Один раз она сказала:

— Он у меня спит спокойно. Он вообще спокойный.

Судья кивнула и попросила продолжать.

Прокурор поддержал требования частично: он просил ограничить в правах, дав матери шесть месяцев на исправление.

Я тоже просила ограничение.

Я специально поставила это в письменные пояснения, и Костя со мной спорил дважды, и я его убедила.

Суд решил иначе.

Перед оглашением был перерыв, двадцать минут. Мы стояли с Костей в коридоре у окна.

— Зачем вы просили ограничение? — спросил он. — Вы же могли добить.

— Могла.

— Так почему?

— Потому что через год он начнёт говорить, — сказала я. — И однажды спросит про мать. Мне нужно, чтобы вам было что ответить, кроме «её лишили».

Костя помолчал.

— Вы её жалеете?

— Нет, — сказала я. — Я думаю о нём.

— Лишить Ланских Викторию Александровну родительских прав в отношении Костина Артёма Константиновича, — читала судья. — Передать ребёнка на воспитание отцу, Костину Константину Игоревичу. Взыскать с ответчицы алименты в размере одной четвёртой всех видов дохода.

Вика сидела.

Она не закричала, не заплакала, не встала. Она сидела на стуле, положив руки на колени, и смотрела в стол, и лицо у неё было спокойное, и вот это спокойствие оказалось хуже всего.

Костя рядом со мной опустил голову и выдохнул.

— Решение может быть обжаловано в течение месяца, — сказала судья. — Заседание окончено.

Все встали.

Вика поднялась последней. Она собрала свою сумку, накинула на плечо и пошла по проходу к дверям, мимо нашего стола.

У стола она остановилась.

Мы посмотрели друг на друга — впервые за весь день прямо, в упор, с полутора метров.

Я думала, она скажет что-нибудь про меня.

— Кость, — сказала она, глядя мимо меня. — Он ночник любит. Синий такой, на розетке. Без него не засыпает.

Костя поднял голову.

— Я знаю, — сказал он.

— Ну и хорошо.

Она пошла дальше и вышла в коридор.

Я стояла и держалась за спинку стула.

Про ночник.

У женщины полчаса назад забрали сына. Из всего, что можно было сказать напоследок, она выбрала синий ночник на розетке.

Я поняла тогда одну вещь, и она меня не отпускала потом ещё долго.

Вика не была чудовищем. Чудовище — это удобно, чудовище объясняет всё сразу. Она была обыкновенной женщиной с плохим характером и жадностью, и эта женщина за восемь лет ни разу не подумала, что за поступки бывает расплата.

От этого мне стало хуже, а не легче.

Во дворе суда меня ждали.

Мать Кости, женщина лет шестидесяти в кофте, стояла у машины с коляской. Она увидела нас на крыльце и подняла руку.

Костя пошёл к ним быстро, почти побежал. Он наклонился над коляской, что-то там поправил и остался стоять согнувшись.

Я спустилась и подошла ближе.

— Спасибо вам, — сказала мать Кости. — Он мне про вас рассказывал.

— Не за что.

— Вы посмотрите на него хоть, — сказала она.

Я посмотрела.

В коляске лежал шестимесячный мальчик в синем комбинезоне. Тёмные волосы, круглые щёки, свободная соска на клипсе у плеча. Он не спал. Он смотрел вверх, на голые октябрьские ветки, и молотил кулаком по воздуху.

Я стояла и смотрела на него.

Восемьсот сорок тысяч. Договор с клиникой, счёт, реквизиты, поручение банку. Женщина в переговорной, плачущая мне в рукав пиджака.

Артём почувствовал тень и перевёл глаза на меня.

Мы посмотрели друг на друга секунды три.

Потом он потерял интерес и снова уставился на ветки.

— Красивый, — сказала я.

Я попрощалась и пошла к своей машине.

Уже за рулём, на выезде со двора, я поймала себя на том, что плачу, и вытерла лицо ладонью, и поехала на работу.

У меня в четыре была встреча с банком.