Страница 41 из 60
Глава 21
— Забирайте.
— Что?
— Фармацевтическую группу. — Станислав подвинул ко мне через стол две папки. — Вы её знаете лучше всех, включая меня. Ведите сделку.
Я смотрела на папки.
— Я разбирала документы.
— Вы разбирали чужую работу. Теперь будете делать свою. — Он откинулся. — Структура, цена, гарантии, порядок расчётов. Мне нужен результат к маю.
— У меня нет команды.
— Наберите.
Он сказал это и вернулся к монитору, и я поняла, что разговор окончен.
Кабинет мне дали на третьем этаже, с окном во двор. В первый день я стояла посреди пустой комнаты и слушала, как за стеной работает принтер.
Из подвала до третьего этажа я поднималась четыре месяца.
Учил он меня жёстко.
Первое, чему он меня научил, ломало во мне двенадцать лет привычки.
— Вы читаете договор глазами защитника, — сказал он на второй неделе. Мы сидели у него, между нами лежал проект. — Вы ищете, где нас могут ударить.
— Это моя работа.
— Это половина работы. — Он перевернул страницу. — Юрист смотрит, как не проиграть. Владелец смотрит, как заработать. Вы всю жизнь закрывали дыры, а теперь вам надо научиться видеть, где деньги.
— Покажите.
Он показал. Он разбирал со мной структуру сделки часами, вечерами, после совета директоров: где сидит налог, почему сроки расчётов важнее цены, зачем нужен опцион и как он работает.
Я, оказывается, всю жизнь знала правила игры и ни разу не сидела за столом.
Первый месяц мне было тяжело физически. Я привыкла отвечать за текст, а начала отвечать за деньги, и разница между этими двумя ощущениями измеряется бессонницей.
Один раз я запорола переговоры. Продавец продавил меня по срокам расчётов, я согласилась, а вечером пересчитала и увидела, во что это обходится.
Я пошла к нему сама, до того как он узнал.
Он выслушал, помолчал и сказал:
— Сколько?
— Одиннадцать миллионов.
— Исправимо. — Он потянулся за телефоном. — Завтра поедете и передоговоритесь. Скажете: юрист ошибся, юриста наказали.
— Меня наказали?
— Вы пришли сами, — сказал он. — Наказывают тех, о чьих ошибках узнаёшь от третьих лиц.
Я передоговорилась. Продавец уступил семь миллионов из одиннадцати.
К апрелю я вела фармацевтическую группу целиком: четыре юрлица, восемнадцать лет истории, три банка-кредитора и продавец, торговавшийся за каждый пункт.
В середине апреля он вызвал меня к себе и положил передо мной договор.
— Читайте.
Я прочитала первый абзац и подняла голову.
— Это партнёрское соглашение.
— Да.
— Двенадцать процентов.
— Для начала.
Я держала бумагу и молчала.
— Екатерина Андреевна, вы принесли мне дыру на двести миллионов в первый месяц. Вы ведёте сделку на четыре миллиарда. Я плачу вам сто восемьдесят тысяч и хожу с этим как дурак. — Он подал ручку. — Подписывайте.
Я прочитала договор от корки до корки. Все двадцать две страницы, при нём, за сорок минут.
Он ждал молча.
Я нашла три пункта, требующих правки, и сказала о них. Он усмехнулся, вызвал юриста, и правки внесли при мне.
Потом я подписала.
Он убрал экземпляр в стол и посмотрел на меня.
— Вы читали сорок минут.
— Я читала внимательно.
— Со мной.
— Особенно с вами, — сказала я.
Он засмеялся вслух, второй раз за всё время.
— Правильно, — сказал он. — Никогда не подписывайте у меня ничего не глядя. Даже когда мы поженимся.
Я сделала вид, что не расслышала.
Письмо от Вики пришло в конце апреля.
Не письмо — претензия. Курьером, на адрес холдинга, в конверте с логотипом какой-то юридической конторы.
Я прочитала её у себя в кабинете, стоя.
Претензия была на четырёх страницах и написана плохо. Незаконное получение доступа к системе видеонаблюдения. Нарушение тайны частной жизни, статья сто тридцать семь. Распространение сведений публично, в присутствии ста двадцати лиц. Моральный вред — три миллиона. Требование: публично опровергнуть, изъять копии, выплатить.
Внизу приписка от руки, её почерком, на отдельном листке.
«Кать, я не хотела так. Мне юрист сказал, что по-другому нельзя. Ты забрала у меня всё, я рожаю через две недели и мне негде жить. Просто заплати, и я исчезну. Больше ты обо мне не услышишь».
Я прочитала это дважды.
Внутри у меня стояло очень ровно. Никакого сердцебиения, никакой тошноты — то самое рабочее состояние, вошедшее в меня в феврале и с тех пор не уходившее.
Я села за стол и ответила в тот же день.
Ответ уместился на полутора страницах.
Я написала, что запись получена с сервера работодателя, доступ к системе осуществлялся с использованием технической учётной записи, оставленной активной, и вопрос правомерности будет рассматриваться отдельно.
Дальше пошло по существу.
Первое. Двадцать первого ноября Виктория Александровна публично, в присутствии сорока сотрудников, распространила заведомо ложные сведения о преступлении. Статья сто двадцать восемь точка один, часть вторая. Свидетели установлены, шестеро дали письменные объяснения.
Второе. В обоснование обвинений предъявлены изображения переписки. Экспертиза установила признаки монтажа. Статья триста двадцать семь.
Третье. Восемьсот сорок тысяч, полученные шестнадцатого сентября на оплату протокола ЭКО, использованы по назначению — с биологическим материалом третьего лица, о чём получатель средств умолчала при их получении. Заём подтверждён распиской. Статья сто пятьдесят девять.
Четвёртое. Двадцать четвёртого декабря супругом получателя направлены сообщения с требованием подписать отказ от имущества под угрозой распространения ложных сведений. Записи разговоров и переписка приобщены.
В конце я написала:
«Виктория Александровна, ваша претензия будет рассмотрена в установленном порядке. Со своей стороны сообщаю, что материалы по перечисленным эпизодам подготовлены и находятся в моём распоряжении в полном объёме.
Я никуда не тороплюсь».
Приписку её я оставила без ответа.
Отправила и вернулась к работе.
Через час меня всё-таки догнало.
Я сидела над структурой сделки и поймала себя на том, что смотрю в одну точку. Женщина рожает через две недели. У неё нет дома. Она пишет мне от руки на отдельном листочке, потому что юрист составил ей четыре страницы, а сказать она хотела совсем другое.
Я сходила за водой и вернулась.