Страница 39 из 60
Глава 20
Я проснулась от света.
Он шёл отовсюду. Я лежала на боку, в незнакомой комнате, под тяжёлым одеялом, и в трёх метрах от меня стояла стеклянная стена, а за ней — город сверху, крыши в снегу и низкое февральское солнце.
Секунд десять я не понимала ничего.
Потом собрала: Дмитровка, музыканты, паркет под босыми ногами. Дальше машина, лифт, его голос — «до Автозаводской сорок минут, вы спите на ходу». Гостевая комната в конце коридора. Он показал мне дверь, пожелал спокойной ночи и ушёл к себе.
Я села.
Красное платье висело на спинке кресла. Рядом, на сиденье, лежали сложенные джинсы, свитер и новые носки с биркой.
Я посмотрела на эту стопку и почему-то на ней задержалась.
Мужчина в час ночи привёз домой женщину в вечернем платье и позаботился о том, чтобы утром ей было во что одеться.
Раньше со мной такого не делали.
В квартире стояла тишина.
Я прошла босиком по коридору. Двести метров, наверное, — гостиная в два света, кухня островом, книжные полки во всю стену. Никакого блеска. Серый камень, дерево, три картины, и все три — виды каких-то заводов.
На кухонном острове был накрыт завтрак.
Тарелка под крышкой, кофейник, стакан с соком, две таблетки в блистере от головы. Рядом лежала записка на плотном картоне — том самом, с моих приглашений.
«Екатерина Андреевна.
Я уехал в семь, у меня совет. Ешьте, спите дальше, ключ на консоли у входа. Водитель внизу до вечера, распоряжайтесь.
Сделайте этот мир своим».
Я стояла с этой карточкой, и у меня защипало в носу.
Никаких «доброе утро, солнце». Никаких сердечек. Приказ на четыре строки, деловым тоном, и в нём — всё.
Я села за остров и съела омлет.
За стеклом лежала Москва. Где-то там, внизу, на Пресне, стоял бизнес-центр. Меня вывели оттуда в халате. Отсюда его было не разобрать.
Телефон я включила в половине одиннадцатого.
Он затрясся сразу, и трясся секунд сорок.
Двадцать три сообщения. Восемь пропущенных. Все от Сергея, с ноля тридцати до девяти утра.
Я читала их по порядку.
00:31
«Кать, я всё понял. Я всё понял, слышишь».
00:47
«Я её выгнал. Прямо там, у особняка, я ей сказал вызывать такси и чтобы я её больше не видел. Вещи вынесу завтра».
01:12
«Ты была права во всём. Во всём, с самого начала. Я идиот».
02:05
«Я не сплю. Хожу по квартире. Тут всё твоё, ты понимаешь? Плитка твоя, чашки твои. Я сижу на кухне и не могу».
02:40
«Ответь пожалуйста».
03:15
«Кать, я больше никого в жизни не любил. Мне сорок лет и я один сижу в четыре утра».
04:02
«Ребёнок не мой. Ты слышала. Я ей ничего не должен. Пусть идёт к своему качку».
Я остановилась на этом сообщении.
Перечитала.
«Я ей ничего не должен».
Через восемь недель родится мальчик. Он был этому мужчине сыном на протяжении семи месяцев: Сергей покупал кроватку, выбирал имя, орал на меня в спальне про мать своего ребёнка. Он приехал вчера на вечер, держа её под локоть.
Сегодня в четыре утра он написал: пусть идёт к своему качку.
Я поймала себя на том, что думаю про неё.
Она сидит сейчас где-то на съёмной, на восьмом месяце, без денег, без мужчины, с телефоном, разрывающимся от знакомых. Костя ушёл первым, из зала, не оглянувшись. Сергей выставил её ночью у особняка. Вчера у неё было двое мужчин и квартира на Пресне, сегодня — ничего.
Я это сделала.
Я подержала эту мысль в руках, повертела и поставила обратно.
Я не заставляла её ложиться в мою кровать. Я не диктовала ей текст про мою поломку. Я всего лишь показала людям её собственный голос.
Жалости во мне к ней не осталось. Осталась ровная, спокойная тяжесть, и я с ней потом прожила довольно долго.
Я сидела за чужим кухонным островом и очень отчётливо понимала одну вещь.
Он ничему не научился. Он не переменился ни на сантиметр. Вчера ему сказали, что предмет чужой, — и он его отставил, и в этой лёгкости было всё, что мне следовало понять про него четыре года назад.
Женщина на восьмом месяце стала ему лишней за одну минуту. Со мной он проделал это в июле.
Я дочитала до конца.
07:30
«Меня Кириллов вызывает к двенадцати. Ты понимаешь, чем это кончится?»
08:14
«Кать, одно слово скажи ему. Одно слово, тебя он послушает».
08:52
«Ну и ладно. Живи с этим».
09:00
«Прости. Я не то написал. Кать, я тебя умоляю».
Вот, собственно, и весь человек — от «я всё понял» до «живи с этим» за восемь часов, с извинением следом.
Я допила кофе и открыла список.
Нашла его номер. Посмотрела на него секунды три.
Четыре года этот номер лежал у меня первым в избранном. Я звонила по нему из аэропортов, из судов, из машины в пробке на Садовом. Я знала его наизусть, я до сих пор знаю его наизусть.
Я нажала «Заблокировать контакт».
Телефон переспросил: «Вы уверены?»
— Да, — сказала я вслух пустой кухне.
Готово.
Потом я вернулась к сообщениям, выделила все двадцать три и удалила. Потом зашла в архив переписки, за четыре года, и удалила его целиком, не открывая.
Потом положила телефон на камень экраном вниз.
И вот здесь у меня всё-таки поехало.
Я обхватила себя руками и просидела так минут пять.
Плакала я о другом. Не о нём — тот человек кончился в феврале, у ступеней сцены. Я плакала о женщине, покупавшей плитку три недели и выбиравшей музыку для первого танца, потому что вот она исчезала совсем. Из неё сегодня стирали последний файл.
Мне было её жалко. Она была хорошая, и она правда думала, что впереди у неё всё.
Я поплакала и перестала.
Потом умылась, оделась в его джинсы и свитер и позвонила Разумовскому.
— Игорь Петрович, доброе утро. Я по поводу понедельника.
— Катерина! — Он обрадовался в трубку. — Приезжай, ждём.
— Я не приеду.
Пауза.
— Я остаюсь у Ковалёва, — сказала я. — Спасибо вам за предложение.
— Кать, ты подумай. У меня тебе партнёрство через год.
— Игорь Петрович, я подумала. — Я смотрела за стекло. — Вы мне сказали переждать полгода. Я пережду.
Кириллову я написала тем же утром: благодарю за приглашение, вернуться не готова.
В зеркале в прихожей я себя увидела в двенадцатом часу.
Зеркало там во всю стену, от пола, в чёрной раме. Я шла к консоли за ключом и остановилась.
Из зеркала на меня смотрела женщина.