Страница 38 из 60
Я думала о том, что четыре месяца назад мне сказали: ты пустая, сухая, мёртвая. Я думала, что мужчина напротив говорит это всё вслух в час ночи, а я сижу и проверяю его на подвох, потому что разучилась принимать хорошее без счёта.
И ещё я думала о простом. Мне тридцать один, у меня за спиной четыре года с человеком, объяснявшим мне мою неполноценность по телефону. Я боялась не его. Я боялась себя — той женщины, готовой снова поверить кому-то на слово.
— Я не готова, — сказала я наконец.
— Знаю.
— Мне нужно время.
— У меня оно есть. — Он взял приборы. — Ешьте рыбу, остынет.
Мы просидели до половины второго.
Разговор пошёл дальше сам, и мы говорили про всё подряд: про его мать в Медведково, про мою мать в Волгограде, про его первую машину, про то, как я в двадцать три ночевала в офисе на стульях перед первым процессом.
Я смеялась. Три раза, по-настоящему, с запрокинутой головой.
Я поймала себя на этом и не стала себя одёргивать.
В час ночи метрдотель заглянул спросить, отпускать ли музыкантов. За стеной их сидело трое: скрипка, виолончель, рояль.
— Пусть играют, — сказал Станислав. И посмотрел на меня: — Позволите?
— Что?
Он поднялся и отвёл портьеру.
Основной зал стоял пустой. Столы под белым, стулья на них ножками вверх, свет приглушён до половины. У дальней стены три музыканта в чёрном.
Я вышла в этот зал в красном платье и остановилась.
— У меня стопы, — сказала я. — Я не смогу.
— Так снимите.
Я посмотрела на него.
Потом села на подоконник, расстегнула и стянула туфли, одну за другой, и поставила их рядом. Паркет под ногами оказался тёплым.
Заиграли что-то медленное, старое.
Он подошёл, взял мою правую руку в свою и положил ладонь мне на спину, на открытое место между лопаток. Ладонь была сухая и очень тёплая, и я вспомнила зал с зеркалами и его пальцы вдоль позвоночника.
Мы двинулись.
Я стояла босиком на паркете, в трёхстах тысячах шёлка, в пустом ресторане, и танцевала с человеком, читавшим мои справки стоя.
Первую минуту меня всё-таки трясло.
Потом отпустило.
Я положила лоб ему в плечо и закрыла глаза, и вот тут в меня наконец вошло всё сегодняшнее, целиком: экран, тишина, колени, снег на крыльце.
Я стояла и дышала.
Он не сказал ни слова и вёл меня очень медленно, и рука у него на моей спине лежала спокойно.
Впервые за четыре месяца мне не надо было держать лицо.