Страница 27 из 60
Глава 14
— Завтра в семь утра. Дубининская, минус второй этаж.
— Там парковка.
— Там зал. — Станислав убрал телефон. — Форму купите сегодня.
— Мне некогда.
— Вам семь недель до двадцатого февраля. — Он посмотрел на часы. — Вы сейчас входите в комнату так, что вас хочется пожалеть. Это надо убрать.
Я стояла в дверях его кабинета с папкой в руках.
— Я юрист. Я работаю головой.
— Двадцатого февраля вы будете работать телом. — Он поднялся из-за стола. — Сто двадцать человек будут смотреть, как вы идёте от двери до сцены. Тридцать секунд. За эти тридцать секунд они решат всё, что решат, и дальше уже неважно, что вы им скажете.
Я промолчала.
— Семь утра, — повторил он.
Зал оказался маленьким, служебным: восемь тренажёров, зеркала, штанга, канат под потолком. Никого, кроме нас.
Я пришла в новых чёрных легинсах и футболке, купленных вечером в торговом центре у метро. Пока я их выбирала, меня накрыло: я стояла в примерочной, смотрела на себя в зеркало под ужасным светом и видела женщину с обвисшими плечами, впалым животом, серой кожей.
За три месяца я похудела на семь килограммов. Я ела гречку, я курила, я спала по четыре часа.
Тело своё я к тому моменту ненавидела спокойно, по-деловому. Оно меня подвело — так я думала с четырнадцати лет. Оно оказалось здоровым, но злость к нему никуда не делась, потому что злость привычнее правды.
Станислав стоял у зеркал в футболке и спортивных штанах. Без пиджака он выглядел иначе: плечи, руки, шея. Я отвела глаза и разозлилась на себя за то, что отвела.
— Встаньте сюда.
Я встала.
— Прямо. Смотрите на себя.
— Я не хочу на себя смотреть.
— Знаю. — Он подошёл сзади. — Можно?
— Что?
— Я вас трону. Плечи и спина. Скажете «нет» — не трону.
Я секунду соображала, зачем он спросил.
За четыре года со мной никто такого не делал. Сергей трогал меня, когда ему хотелось, и убирал мою руку, когда не хотелось.
— Можно, — сказала я.
Ладони легли мне на лопатки. Тёплые, сухие, тяжёлые.
— Вы держите плечи вперёд, — сказал он. — Всё время. Разверните.
Он развёл мне лопатки, надавив большими пальцами вдоль позвоночника. Потом переложил руку на живот, плашмя, ниже рёбер.
— Дышите сюда. Не в грудь.
Я вдохнула.
— Ещё раз.
Меня начало трясти на третьем вдохе.
Не от него. От того, что чужая ладонь лежала у меня на животе, и в этой ладони не было ни требования, ни оценки, ничего, кроме дела.
Я стояла и старалась дышать ровно, а у меня всё внутри поехало вверх, к горлу.
Он это почувствовал. Убрал руки и отступил на шаг.
— Пять минут, — сказал он и отошёл к кулеру.
Я стояла у зеркала одна и держалась.
Потом он вернулся с водой, подал мне стакан и заговорил про хват на канате, будничным голосом, ни слова о случившемся. Я была ему за это благодарна отдельно и молча.
Мы занимались четыре раза в неделю, в семь утра.
Он гонял меня жёстко. Планка, приседания, канат, гребной тренажёр. Первые две недели меня тошнило, на третьей я перестала задыхаться на лестнице в подвал.
Он поправлял мне спину и разворачивал плечи, брал за подбородок двумя пальцами и поднимал голову, ставил ладонь между лопаток и говорил: сюда. Он трогал меня по десять раз за тренировку, и каждое прикосновение было тренерским, служебным, без секунды лишнего.
И вот из-за этого я к пятой неделе начала ждать утра.
Я поняла это на автобусной остановке в темноте, в шесть двадцать, когда обнаружила, что улыбаюсь.
Я тут же себя одёрнула.
Мне тридцать один. Я лежала на лавочке в халате. Три месяца назад мужчина, обещавший мне жизнь, объяснял мне по телефону, что во мне всё сухое и мёртвое. Влюбляться в человека, дающего мне работу и крышу, — это самое жалкое, что я могу сейчас сделать.
Я запретила себе. Строго, приказом.
Помогло плохо.
Хуже всего было по вечерам. Днём меня держала работа, а вечером я оставалась одна в тридцати двух метрах с чужими шторами, и голова шла куда попало.
Я ловила себя на том, что помню его руки. Помню, как он спросил разрешения. Помню, что за три месяца он ни разу не назвал меня Катей — только по имени-отчеству, и в этом было больше уважения, чем во всех четырёх годах с человеком, называвшим меня Котёнком.
Потом я вспоминала себя на набережной и обрывала это.
Женщина, только что вылезшая из-под обломков, влюбляется в первого, кто протянул руку. Это не чувство. Это благодарность, надевшая чужое платье.
Я повторяла себе это, наверное, недели три.
И всё равно приходила в зал за десять минут до срока.
Отдельно шла вторая часть, психологическая, и она была тяжелее физической.
Он ставил меня посреди зала и говорил: идите на меня. Я шла.
— Стоп. Вы извиняетесь.
— Я молчу.
— Вы молчите и извиняетесь. — Он обходил меня кругом. — У вас голова вперёд, шаг короткий, руки прижаты. Вы идёте через комнату так, чтобы занять поменьше места. Ещё раз.
Я шла ещё раз. И ещё. И ещё двадцать раз.
Он вставал напротив и говорил мне вслух то, что скажут двадцатого февраля. Он говорил: и вам не стыдно приходить. Он говорил: а правда, что вы предлагали ей деньги? Он говорил: Катя, ну вы же понимаете, дыма без огня не бывает.
Первые разы у меня краснело лицо и садился голос.
К шестой неделе я научилась держать паузу три секунды и отвечать одной фразой, без объяснений.
— Хорошо, — сказал он однажды. — Вот теперь хорошо.
Сергей написал мне в среду, в одиннадцать вечера.
Я сидела на полу в квартире на Автозаводской, среди распечаток, и раскладывала хронологию по датам. Телефон дзынькнул.
«Приглашение получил. Мило».
Я смотрела на экран.
«Кать, я тебе последний раз по-хорошему. Бумаги подпиши до вечера. Иначе я на твоём празднике встану и расскажу всем, как ты в ноябре подкараулила Вику на лестнице у офиса и толкнула её. У неё была угроза выкидыша, есть справка из больницы. Свидетели найдутся, ты же знаешь, у меня найдутся».
Через минуту второе:
«Подумай, кем ты выйдешь из этого зала».
Я сидела на полу и держала телефон обеими руками.
И меня накрыло. Быстро, целиком, до самого ноября.
Я знала, что справки нет. Я знала, что в ноябре я разбирала коробки в подвале и мой пропуск это подтверждает поминутно. Я знала, что это блеф.
Голова знала. Внутри у меня в это время рушилось.