Страница 25 из 60
Глава 13
Меня разобрало на кухонном табурете, в три часа ночи, и продолжалось это минут сорок.
Я смеялась и плакала одновременно, и одно переходило в другое без границы. Я сидела, обхватив себя руками, раскачивалась и издавала звуки. При свидетелях мне было бы за них стыдно.
Я здорова.
Со мной всё в порядке. Внутри у меня работает. Хирург на Каширке в девяносто девятом сказал матери фразу над спящей четырнадцатилетней девочкой, и эта фраза съела у меня семнадцать лет.
Я вспоминала себя в двадцать три, когда бросила парня, потому что он заговорил о детях. Себя в двадцать шесть, когда отказалась от отношений с человеком, у него уже была дочь. Себя в двадцать девять, в кабинете гинеколога, куда я так и не дошла со своими вопросами, потому что боялась услышать вслух.
Я не пошла к врачу за семнадцать лет ни разу. Я боялась подтверждения.
А подтверждения не было. Была фраза уставшего мужчины в белом халате, брошенная в сторону, и был ребёнок, принявший её за приговор.
Полтора года мы с Сергеем не предохранялись. Полтора года он молча складывал это в счёт против меня и однажды выложил мне на диван вместе с бокалом.
Он был бесплоден. Он.
И он повторял мне про мою поломку, потому что ему так спокойнее.
Я встала, дошла до ванной и умылась. Из зеркала на меня смотрела женщина с распухшим лицом, и лицо у неё было живое.
Я вернулась на кухню, села и написала в таблицу одну строку.
«Аудиофайл 29.10, 14:47. В. подтверждает: ребёнок от третьего лица; С. не способен к зачатию; мотив — завладение имуществом. Свидетель — К., тренер».
И вот тут во мне встало то, чего раньше не было.
Раньше я хотела вернуть. Квартиру, имя, право войти в свой дом.
Теперь я хотела другого.
Я хотела, чтобы Вика услышала собственный голос при людях. Я хотела видеть лицо Сергея в ту секунду, когда до него дойдёт, что он четыре года держал женщину в чёрном теле за свой собственный диагноз. Я хотела, чтобы им обоим стало так, как было мне на Пресненской набережной в халате.
Была во всём этом одна вещь, о ней я думала отдельно и долго.
Мне полагалось броситься к врачу. Записаться, сдать всё, получить бумагу с печатью и прочитать своими глазами: здорова.
Я этого не сделала. Я откладывала неделю, потом ещё одну.
Я боялась. Семнадцать лет приговора не отменяются чужим разговором в наушниках, и внутри у меня сидело: а вдруг Вика ошиблась, а вдруг там и правда что-то есть, и тогда я потеряю единственное, что у меня появилось.
Я предпочла жить с надеждой. Надежда работала на меня, а бумага могла и не сработать.
Я легла в пятом часу и уснула мгновенно.
Впервые за полтора месяца — без снов.
В понедельник у Ковалёва было совещание по фармацевтической группе.
Меня позвали наверх, на третий этаж, в большую переговорную. Двенадцать человек: финансисты, двое из его юридического, аудиторы. Я села с краю, с папкой на коленях.
Спала я три часа. Глаза жгло, веки набрякли, и я знала, как это выглядит.
Станислав вёл совещание сорок минут. Меня он поднял один раз — попросил доложить по залогам, и я доложила за шесть минут, без бумажки. Аудитор задал вопрос, я ответила. Он задал второй, я ответила и на него.
Когда все выходили, Станислав сказал:
— Екатерина Андреевна, задержитесь.
Переговорная опустела.
Он подошёл и встал напротив, у края стола. Смотрел молча секунды три.
— Вы плакали.
— Я не спала.
— Вы плакали, — повторил он. — У вас веки. Я вас в туалете видел, я знаю, как вы выглядите после этого.
Я молчала.
— Что-то нашли, — сказал он.
Это не было вопросом.
— Нашла.
— Мне рассказывать необязательно.
— И не буду.
— Правильно. — Он кивнул. — Я вам плачу за коробки. Всё остальное — ваше личное дело, и я в него не полезу, пока оно не поехало в мою сторону.
— Оно не поедет.
— Хорошо. — Он положил ладонь на стол. — Тогда одна вещь, и я замолчу.
— Говорите.
— Вы сейчас сидите с чем-то в руках и придумываете, как это громко бросить. — Он смотрел мне прямо в глаза. — Я по лицу вижу. У вас сегодня было лицо человека, собирающегося кому-то мстить.
— И что в этом плохого?
— Ничего. — Он чуть повёл плечом. — Плохо другое. Вы захотите оправдаться. Захотите объяснить всем, как всё было на самом деле, разослать людям правду, выйти и сказать: смотрите, вот что она делала, я чистая.
— А это ошибка?
— Это провал. — Он сказал это жёстко. — Оправдывается виноватый. Пока вы объясняете, вы стоите в позе обвиняемой, и все продолжают смотреть на вас снизу вверх. Даже если каждое ваше слово — правда.
Я слушала и понимала, что он прав.
— Никакого самопиара, — сказал Станислав. — Никаких рассылок, никаких постов, никаких разговоров по знакомым. Вы молчите. Вы вообще ничего никому не доказываете.
— Тогда как?
— Найдите способ подать это так, чтобы они пришли к вам сами. — Он выпрямился. — Чтобы они своими ногами пришли туда, куда вы их позовёте, и при всех сделали это сами с собой. Вы вообще не должны выглядеть стороной. Вы должны выглядеть хозяйкой.
Он взял со стола свою папку.
— В такой конструкции вам ничего не нужно доказывать. Люди сами всё увидят и сами разнесут. И вот тогда это уже не отмоется.
Он дошёл до двери.
— Екатерина Андреевна.
— Да.
— На это нужны деньги и площадка. — Он открыл дверь. — Когда придумаете — скажете.
Придумывала я четыре дня.
Я исписала половину блокнота и перебрала всё: судебный процесс, статья в отраслевом издании, письмо собственнику холдинга. Каждый вариант упирался в то, о чём сказал Станислав. Везде я выходила женщиной с обидой.
Решение пришло в четверг вечером, в подвале, между двумя коробками.
Мне нужен был повод. Такой, чтобы Вика и Сергей приехали туда, куда я скажу. Добровольно. Нарядные. При гостях.
И такой повод у них был.
У них была помолвка.
Я подняла голову от коробки и минут десять сидела с этим неподвижно.
Сергей объявил о ней в конце ноября — Ленка из договорного выложила фотографию с корпоратива, кольцо на Викиной руке, подпись про счастье. Помолвку они не отпраздновали. Времени не было, история грязная, круг у них общий с моим, а идти в тот же ресторан после публичного скандала неловко даже им.
Значит, праздника у них нет. Значит, праздник им можно подарить.
Я поднялась наверх и постучала к Станиславу в девятом часу.
— Мне нужен зал, — сказала я. — Приличный. И бюджет.