Страница 24 из 60
На тринадцатой минуте он сказал:
— Вик, я не понял. Мы вообще договаривались или нет?
— Договаривались.
— Тогда объясни мне, почему я узнаю про своего ребёнка последним.
Я поставила паузу и сняла наушники.
Кухня. Ноутбук. Кружка. Горящий подъезд напротив.
Я просидела, наверное, минуты три, глядя в стену.
Потом надела наушники обратно и включила.
— Про своего, — повторила Вика. — Ты уверен?
— А чей он?
— Кость, ну не начинай.
— Я не начинаю. — Голос у него шёл низом, спокойно. — Я тебя спрашиваю. Ты мне в августе что говорила?
— Я тебе говорила, что залетела.
— От кого?
Пауза.
— От тебя, — сказала Вика.
— Вот. А теперь ты живёшь у этого своего и говоришь ему, что от него.
— И что?
— Мне это не нравится.
— Кость. — Она заговорила мягко, тем тоном, с ним она восемь лет благодарила меня за кофе. — Ну сядь. Сядь, я тебе объясню, ты же взрослый.
Скрипнул стул.
— У тебя что есть? — спросила Вика. — Зал в аренде и долг за оборудование. Ты меня куда приведёшь, в свою однушку в Люберцах?
— Я работаю.
— Ты работаешь. Молодец. А у него квартира на Пресне за сорок миллионов, машина и должность. И он у меня вот тут. — Короткая пауза, в записи что-то шевельнулось. — Кость, я всё продумала. Мне надо два года. Я рожаю, сижу дома, оформляю на себя что могу, потом развожусь и забираю. И мы с тобой уедем куда захочешь, и у тебя будет свой зал, а не арендованный.
— А ребёнок?
— А ребёнок наш.
Молчание в наушниках. Восемь секунд.
— Ты ему скажешь? — спросил он.
— Конечно, я скажу ему, что ребёнок от него.
Я перестала дышать.
— Серёжа же импотент в плане зачатия, — продолжала Вика ровным, домашним голосом. — Он четыре года со своей Катькой жил и ни разу не попал. Он даже не знает, что у меня были другие. Он думает, у него всё в порядке, а у неё внутри поломка. Он в это верит, Кость. Он в это верит, потому что ему так спокойнее.
— А если проверится?
— Не проверится. Мужики такое не проверяют. — Она хмыкнула. — Я ему в первый же день сказала: у вас не получалось из-за неё. И он мне поверил быстрее, чем я договорила. Ему это удобно.
— Жёстко ты с ней.
— С кем?
— С подругой своей.
— Кость. — Вика вздохнула. — Я восемь лет ходила у неё в бедных родственницах. Восемь лет она мне платила за кофе и смотрела на меня сверху. Я просто хочу отжать бабки этого неудачника Катиного. Она переживёт, она сильная.
В наушниках зашуршало. Он что-то ответил, коротко, я не разобрала.
А я сидела на кухне на Автозаводской, в половине третьего ночи, с холодным чаем и с чужими наушниками на голове.
«Серёжа же импотент в плане зачатия».
«Он в это верит, потому что ему так спокойнее».
Я сняла наушники и очень аккуратно положила их на стол.
Потом встала.
Ноги не держали. Я села обратно на табурет и вцепилась в его край обеими руками.
Семнадцать лет. Семнадцать лет я носила в себе фразу усталого хирурга, сказанную матери вполголоса над моей койкой. Я строила поверх неё карьеру, я не подпускала к себе людей близко, я в тридцать один год приняла от чужой женщины приговор без единого анализа.
И вот эта же женщина сидит в моём кабинете и объясняет своему любовнику, что всё было ровно наоборот.
Меня начало разбирать изнутри.