Страница 27 из 73
— Ну, с Богом, — сказал Волков и первым зашагал вверх по тропинке, ведущей к деревне.
Дорога была вымощена неровным камнем, кое-где поросшим травой. По бокам тянулись каменные ограды, сложенные без раствора. Здесь это было частой картиной — местные крестьяне собирали камни с полей и складывали их в импровизированные заборы. В относительно равнинных участках Сицилии сложенные подобным образом невысокие барьерчики росли по несколько лет, разделяя поля. Здесь же за оградами виднелись оливковые рощи: деревья с искривлёнными стволами и серебристой листвой, что шелестела при малейшем ветерке.
Первые дома были налеплены близко к пристани. Они словно вырастали из скал — белые кубики с плоскими крышами и маленькими, похожими на бойницы окнами. У некоторых строений, что выглядели побольше и побогаче, и занимали более выгодные места, были террасы, увитые виноградом, под сенью которого темнели добротные сколоченные столы и скамьи. Виноградные лозы были молодыми, только набирали силу, но их листья уже давали густую тень.
В одном из дворов Волков заметил православный крест, вырезанный на деревянных воротах. Русских семей в предместьях Сан-Никола Л’Арены была почти сотня. По местным меркам — довольно крупное поселение. Ещё столько же составляли домики коренного населения, что когда-то приехало сюда заниматься рыбным промыслом или на заработки по постройке железной дороги, да так и осталось работать на ближайшей станции. Множество семей русских мигрантов и местных породнилось за более чем полвека. Даже старостой здесь был русский. Сицилийцы, кто решал переселиться сюда, постепенно заполняли небольшую долину за скалой.
Дома лепились по склону холма, образуя что-то вроде амфитеатра, обращённого к морю. Двум людям даже разойтись было трудно на некоторых узких улочках. Они ниточками петляли между строениями, иногда ныряя под каменные арки, выбегая на крошечные площади, где стояли колодцы или фонтаны. Вода в фонтанах была мутноватой, но, судя по тому, что на дне виднелись монетки, местные сицилийцы считали их святыми. Монета для коренного населения была по-прежнему не только разменным средством, но и сакральным элементом во многих таинствах и обрядах. Некоторые сицилийцы до сих пор хоронили своих близких с монетами на глазах.
В огородах росли помидоры и базилик. Для местного климата уже пошёл срок сбора урожая. Душистый запах витал в воздухе, навевая мысли расслабиться и поваляться где-нибудь в гамаке под сенью лоз. На одной из площадей пахло сушёной рыбой, которую вялили на специальных стеллажах, и оливковым маслом — горьковатым запахом, который навсегда пропитывал деревянные кадки. Русские поселенцы переняли от жителей острова их привычку выходить на маленькие площади и заниматься своими делами рядом друг с другом за столами. Переговариваясь, напевая песни, обсуждая нехитрые новости.
Жители деревни, завидев процессию, выглядывали из-за заборов и из окон. Мужчины с окладистыми бородами, в лёгких жилетках поверх рубах, женщины в платках и длинных юбках, вихрастые дети таращились на незнакомцев с любопытством и опаской.
Волков остановился у колодца, достал платок и вытер лицо. Жара уже давала о себе знать.
— Староста у себя? — спросил он по-русски у пробегавшего мимо мальчишки лет двенадцати.
Пацан был в рваной рубахе и соломенной шляпе, надвинутой на глаза. В руках он держал длинный нож и кусок дерева — вырезал какую-то игрушку.
— А вам зачем? — спросил он с нагловатой улыбкой, ничуть не испугавшись.
— Дело есть, — улыбнувшись, ответил шулер, — Сбе́гаешь, позовёшь?
— А что мне за это будет? — мальчишка хитро прищурился.
Волков усмехнулся. Достал из кармана серебряную монету в пол-лиры, подбросил в воздухе. Монета сверкнула на солнце.
— Ого!
— Получишь, если живо обернёшься.
Илья Дмитриевич ещё раз подбросил монетку, но мальчик резво перехватил её, сунул за щеку и, не говоря ни слова, рванул с места так, что только пятки засверкали:
— Позову!
Шулер на секунду остолбенел, а Казак, не стесняясь, засмеялся во весь голос.
— Похоже, у вас появился конкурент, Илья Митрич. Шустрый малец. А главное, не боится же по ушам за такое получить!
Человек-оркестр ухмыльнулся, глядя вслед убегающему пареньку:
— Ну если не соврёт, то за уши тягать не стану.
Молотов заметил, как на лице шулера появилось ностальгическое выражение, и спросил:
— А у вас как детство проходило? Вы, чай, кровей-то благородных.
Волков посерьёзнел и коротко ответил:
— Благородная кровь не гарантирует мягких перин и беззаботного детства, Степан Григорич.
Казак не стал настаиваться на дальнейших расспросах. Ждать пришлось недолго. Минут через десять на площади показался грузный мужчина лет пятидесяти с густыми русыми усами и окладистой бородой. Глаза его смотрели на мир с какой-то усталой, но доброжелательной хитрецой. Одет староста был в простую полотняную рубаху, подпоясанную сыромятным ремнём, и старенький, но чистый сюртук. В руках держал резную трость, чуть прихрамывая на каждом шаге.
Данил Николаевич Вольный, староста русской общины в Ларене.
— Слава тебе Господи, — сказал мужчина, выходя навстречу, — Илья Дмитриевич, Степан Григорьевич! А я уж думал, не случилось ли чего. Савка, будь он неладен, напугал, говорит: мужики какие-то явились. С виду чужие, но говорят по-нашему.
— Чужие? — усмехнулся Волков, пожимая крепкую ладонь старосты, — И часто тут чужие? Вроде же станция рядом. На поездах-то разный народ катается. Не должны вызывать опасений.
— Оттуда, почай, никто к нам кроме батраков не ходит. Неподалёку шахты, на станции либо грузы переваливают, либо рабочих привозят и управляющих. И они все там сидят. А батраков мы в лицо знаем наперечёт. Но чужие с гор зачастили последнее время, вот я и подумал… — понурился староста.
Волков заметил эту перемену в настроении Вольного и поинтересовался:
— Что-то недоговариваете вы, Данил Николаич. Недобрые ваши «гости»?
— Всякие, — вздохнул мужчина, понизив голос, — Последнее время в горах прячется много шаек. Иногда кто-то спускается купить припасы. И не понять — то ли просто охотник, то ли в бандиты подался. Ещё из сердца острова наезжают иногда. Ходят тут, что-то вынюхивают. Чую, скоро местные князьки воевать опять друг с другом будут. Давайте-ка лучше ко мне в дом, за стол. А потом размещу вас уже. Нечего здесь стоять и народ смущать. Уши у нас… Везде…