Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 74 из 78

Глава 22

— Дочь говорит, что мы не можем быть родными, — произношу с некой неуверенностью в голосе.

А у самой аж сердце заходится радостью! Уже не так чтобы сильно злюсь, но вздрагиваю от мысли, что он снова меня обманет. Чернявый бог делает шаг в центр избы, оставляя за собой густые белёсые следы. Я автоматически прячусь за тяжёлый дубовый стол. Потому что не могу сразу же принять так много всего: Железный вернулся, он говорит, что Каролинка наш общий малыш, и смотрит на меня так горячо, будто я уже обнажена перед ним. Выходит, он всё ещё без ума от меня и простил, что я плеснула ему в лицо водой. Ой, ну это же просто замечательно. Хочется целоваться!

Но мы так и не решили с разлюбезной Антониной. Я разглядываю его, тайком кайфуя от того, как он обожает меня взглядом в ответ, почти что лаская чёрными глазами. Мигом вспыхнув и ощутив, как на самом деле жарко в доме в моей дурацкой телогрейке, как бы невзначай скидываю её и вешаю на стул.

И начинаю серьёзные «деловые» переговоры.

— Хорошо, допустим, что Каролинка твоя дочь, — говорить это приятно, совсем как слизывать вершки со слегка подтаявшего мороженого, и сердце лупит под сто ударов в минуту, и счастье бьёт в лицо ключом. — Но это не отменяет того факта, что ты, Железный, умудрился заделать, — я кошусь на Каро, которая играет на полу, но явно подслушивает взрослые родительские разговоры, — ты смастерил гусеничку бывшей мадаме, запустив червячка в её дохлое пузо. Так сказать, смог ловко перенести пыльцу с пыльника на рыльце пестика или, если говорить простыми словами, щедро швырнуть пыльцевого зерна на семяпочку.

Адону смеётся. А Каролинка, увидев рыжего кота, выбегает в сени.

Душа разворачивается и сворачивается. Горят все самые чувствительные точки сразу. Мне хорошо уже только от одного того, что он рядом.

— Иди уже ко мне, мой ботаник, — Адону снова раскидывает руки, раскрывая объятия, и ломится в мою сторону так же аккуратно, как медведь в посудную лавку.

И плевать ему, что от бешеного напора кастрюльки с мисками летят со стола прямо на пол. Кажется, он, как и я, сошёл с ума.

— Ну нет, Адону, так дело не пойдёт, — задыхаясь от чувств и напряжения. — Однажды у Антонины найдут редкую болезнь Моргеллонов, например, несчастная красавица будет чувствовать, будто у неё под кожей ползают мелкие противные насекомые, а ты её пожалеешь и благородно возьмешь в жёны. Ну, потому что с этими Моргеллонами на неё никто и не взглянет даже. А ты мужик хороший, совестливый.

Валера хохочет громче. Металлический дровосек явно не в себе и где-то по дороге проглотил смешинку.

— Не дури, нянечка, иди ко мне!

— Не могу, Германович, у вас же скоро общий ребенок с Гиеной обыкновенной родится, ой, то есть с Тонькой редкостной, не имею я такого морального права — влюблённым мешать. — Пихаю ему стул, и тот больно ударяет Железного по ноге.

И даже не моргнув, чернобровый ведьмак продолжает переть как танк на баррикады. Вот же напористая железяка. А ещё мужественный, красивый, сильный, уххх.

— У нас тоже ребёнок, нянечка, и это дело надо отпраздновать, — многозначительно подмигивает.

Вот почему он злой и счастливый одновременно. У него просто крыша от лабораторной ошибки поехала.

— Уговорил, я закажу тебе суши, как только в город вернёмся, могу еще бутылку кока-колы или фанты взять. Это, как говорится, по вкусу. А сейчас езжай-ка ты с богом, Адону, мне обдумать надо твоё заявление и принять грамотное решение, а то, когда ты на меня так смотришь, я таблицу умножения забываю, а у меня по ней пятёрка.

Он качает головой. Довольно жмурится, присвистывает. Кажется, ему очень-очень нравится мой трёп. Я же прячусь за печкой, ускользая из его больших загребущих лап.

— Не от меня у Антонины ребенок, нянечка. Мы уже узнали это неинвазивным методом.

— Каким-каким? — Замешкавшись, едва не попадаю в его руки.

— Это забор крови из вены, Машенька. Даже если ты решишь меня облить парным молоком, я все равно тебя поймаю и зажму. Вначале я, конечно, психовал, а потом понял, что именно это мне в тебе и нравится, — тянется ко мне, — горячая моя, страстная, темпераментная. Безрассудная огонь-девка!

— А как ты узнал, где мы?

— Мои ребята проследили за Петром, который явно вытребовал ваш адрес у твоей бабушки. Дальше я доработал работу и явился к тебе весь в белом.

— Чёрном.

— Ну неважно. Меня немного злит, что ты так упорно пряталась от меня, нянечка!

— Я хотела исчезнуть с лица земли, но стереть себя ластиком и замазать корректором не получилось.

— Машка! — заливается Адону, настырно проникая за печь.

И почти что выковыряв меня из укрытия, получает злостный крик в спину.

— Стоять! — рычит баб Вера, сползая с печи и вооружившись веником. — Боты снял, мужик в пальто, и для начала представился!

* * *

— Ты кто такой? — жёстким голосом интересуется баб Вера.

— Я Каролинкин папа! — гордо и не таясь объявляет Адону.

Душа немедленно обливается сладким мёдом, а перед глазами прыгают розовые сердечки. Хозяйка усадила нас за стол, выдала по чашке чая. Мы ритмично помешиваем его ложечками. Адону, как и был, — в пальто. Я в своей водолазке и с пучком, баб Вера зачем-то сняла платок и причесалась.

— А где ты был всё это время, отец?

— Искал!

— И нашёл?

— Нашёл.

— Молодец!

— Знаю!

— А намерения у тебя какие, Катюшкин папка?

— А почему Катюшкин? — это уже мне.

— Не обращай внимания.

— Намерения самые что ни на есть серьёзные, — переводит он взгляд с бабки на меня и так томно изучает исподлобья, что я снова глупею, зардевшись как пятиклассница.

— Это какие такие, каналья? — хмурится баб Вера.

— Жениться хочу.

И всё вдруг расцветает радугой, ломаясь и расплываясь мелкими, как Млечный Путь, звездочками.

— На мне, что ли? — хохочет баб Вера. — Дык ведь я уже старая, милок.

— На ней! — забавно и дико невоспитанно тычет в меня пальцем Железный, а я со смеху прыскаю.

Дурак мой нержавеющий.

— А приданое у тебя есть? — не унимается бывшая физручка.

— А как же! Четыре подушки перьевые, бабушкин оренбургский пуховый платок и её же золотые зубы, — удивляет меня Адону искромётным юмором.

У меня научился, мой чурбан. С Тонькой бы в жизни до такого не додумался. Боже, он такой классный.

— Тогда иди в баню!

— Не понял!? — щетинится Валера Германович.