Страница 72 из 78
— От Адону я узнал, что у вас есть бабушка в деревне. А она, в свою очередь, дала мне ваши координаты, с обещанием того, что я не раскрою их черноброву Цыгану, обидевшему её внучку. Я так понимаю, речь о Валерии? Но после того, как этот Шандор (популярное цыганское имя — прим. автора) опозорил меня перед всеми партнёрами и советом директоров, объявив во всеуслышание рогоносцем, я скорее удавлюсь, чем раскрою ему ваше местонахождение. И вообще, ему бы «Мерсил невро» пропить, что-то он какой-то нервный стал в последнее время. Но почему-то счастливый.
— Поссорились, значит?
— Да, поругались сильно.
— Страсти у вас там в городе творятся. Он так и не знает, где мы?
— Нет. По крайней мере, ни я, ни ваша бабушка ему об этом не скажем.
— Понятно.
Вместо того, чтобы радоваться, что хорошо спряталась, я громко вздыхаю. Женщина — удивительно противоречивое существо.
— Так вы вернетесь к нам, Маш? — умоляет Пётр.
— Я подумаю.
Он уезжает, а я не могу выкинуть из головы Адону и не в силах понять, как можно быть нервным и счастливым одновременно. Что там происходит вообще? Ну да ладно.
Закат в нашем новом месте обитания почти сиреневый, вообще, краски на фоне снега как будто ярче. И, гуляя с собакой вдоль пушистых ёлочек, я окончательно кисну.
Страдать мне не нравится. Да и «Кобыла», как я её мило прозвала, обнюхивает все встреченные по дороге стволы. Каролинка хнычет, что устала, и мы возвращаемся домой.
Встав перед печкой на колени, я ломаю щепки. Кладу бумагу, затем поленья. Нагулявшись вдоволь, «Кобылка» посапывает в углу. А я достаю спички и развожу огонь. Он тут же занимается оранжевым светом, приятно потрескивая. Конечно, я правильно сделала, что сбежала от Адону. И облила его несомненно по делу, но иногда до смертной тоски хочется вернуться назад и сделать всё по-другому, иначе, лучше и правильней. Да хотя бы дать ему высказаться.
Телевизора у бабы Веры нет, поэтому Каролинка изучает газету и под чутким руководством хозяйки дома учится читать. Это забавно, взглянув на них, я улыбаюсь. Но все равно грустно.
Достаю с полки алюминиевую кастрюльку, ставлю её на жестяную мойку. Тянусь за керамической чашкой. Сыплю в тару овсяные хлопья и заливаю кипятком. Каша набухает, и я добавляю масла. Режу себе солёного сальца с проталинкой мяска и чищу варёное яйцо. И пока эти двое мучают слово «дорога», печально поедаю своё лакомство, глядя в окно, почти наполовину заваленное снегом. Это ж надо, как быстро накинулась на нас зима. Чувство подавленности и мировой скорби становится настолько нетерпимым, что хочется взвыть от отчаяния.
Нет, от любви не умирают. Это всё литературщина, бабушкины сказки, бред и глупость, выдуманная романтическими дурочками. Это всё неправда и чепуха на постном масле.
Только почему-то сердце снова останавливается, когда кромешную тьму за окном прорезает свет белёсо-желтых фар.
И Каролинка опять выбегает в сени с криком:
— Дядя Валела приехал!
В этой деревне съёмки фильма «День сурка», что ли? Нет, больше я на это не поведусь.
* * *
Увидев Адону в окне, я перестаю дышать и замираю от счастья. Совершенно забыв: ругаться же хотела, разжигая в себе чувство сильнейшей вражды. Но Валера шагает в свете фар, такой огромный, сильный и красивый мужчина. И я таю как шоколадка, ненароком оставленная на батарее.
Он нашёл нас! Он добрался до нашей деревушки! Он выбрал нас!
Мой! Вернее, Тонин. Нет, всё же мой и чуточку Тонин… Ну нет, Пётр же сказал, что там у них всё. А если не всё?! Ох, я не переживу, если он ещё раз меня обманет и пойдёт с ней на УЗИ щитовидки, а потом в столовку, а до этого кровь сдавать и баночку с мочой…
Но я ведь и без него не могу! Глазею на Адону и как будто обалдеваю. Я же ни от одного мужика в такой маразм не впадала. А если у них с Антониной родится ребёнок? Вдруг это его малыш? Что, если женится? Кого он выберет? Каролинка-то не его дочь. Кто голосует за чужого ребёнка, когда есть свой? Но тогда зачем он нас искал? Я запуталась и немного злюсь, но до безумия рада, и внутри аж бурлит от предвкушения.
Ох, как это ужасно: любить, ревновать, сомневаться. Но я так соскучилась, как будто не видела его триста лет.
Сердце бьётся как у мышки в кошачьих лапах. Адону с безумной радостью и блеском в глазах подхватывает Каролинку на руки. И та обхватывает его руками и ногами, повиснув одновременно как маленькая обезьянка и паучок на тонкой ниточке. Она такая милая и забавная.
— Доченька! — Заносит он Каро в дом и обнимает так крепко, что у меня перехватывает дыхание.
Стараясь не проронить ни слова и не пропустить ни звука, вижу, как Адону жмурится и жмёт Каро снова и снова. Они стискивают друг дружку, как будто родные, и не просто родные, а самые близкие на свете. И из моих глаз непроизвольно льются слёзы.
— Доченька моя, — повторяет он в который раз подряд, целует её в щеки, затем снова крепко-крепко жмёт к себе.
С ума сойти!
Меня переполняют эмоции от только что увиденного и услышанного. Я, в своей старенькой телогреечке, накинутой на выцветшую водолазку, с нелепым пучком на голове, в бабкиных тапках и растянутых на коленях трениках, скорее напоминаю пугало, чем красавицу. Но Адону, перестав жмуриться и гладить Каролинку, аккуратно ставит её на деревянный пол и смотрит на меня такими горящими глазами, будто красивее ну вот ни разу в жизни не видел.
И я на него смотрю. Потому что ненависть ненавистью, но это же мой Железный. И я начинаю задыхаться.
— Дяд Валела, я тут с ума сошла от таски. — Обнимает его за ноги дочка.
Жмётся к его боку.
А он аккуратно отклеивает Каро от ног, присаживается на корточки и разворачивает её к себе. Затем роется во внутреннем кармане пиджака и находит какую-то картонку, переливающуюся голограммой в свете лампочки, висящей под потолком.
— Каролинка, ммм…
Он смотрит на меня, потом на неё. И, кажется, это какой-то очень особенный момент.
А я же ругаться собиралась, проклинать его, припоминать все предательства и обманы… Но в горле застревает такой комок из чувств и нежности, что я стою и принюхиваюсь к аромату его одеколона, особенно концентрированному на фоне запаха свежего морозца.
Пора уже признаться самой себе, что не будет человек за кем-то гоняться по деревням, если ему всё равно. Я бы, конечно, могла сейчас обвинять его, но, кажется, он мне совсем не безразличен.