Страница 71 из 78
Загоняем гусей обратно. Сыплем курам зерно в деревянную кормушку. Каролинка с радостью разглядывает, как птицы дерутся, выкидывая петуха. Ей это кажется забавным. А мне всё равно как-то не по себе. Что-то гложет внутри, и тоскливо. Хотя у меня от улыбки рот рвётся, особенно когда мы вдвоём даём кролям смесь из овса, ячменя и пшеницы.
— Пошли ещё Ромашке сена принесем, — толкаю в плечо малышку и, обнявшись, мы вприпрыжку бежим к сараю.
Белая коза выглядывает из-за досок.
— Когда тебе рожать?
Она мотает головой. И это прикольно.
— Видимо, не скоро, доча.
Каролинка смеётся.
— У неё такое пузо башое, будто сча лопнет, ма, — хихикает.
— Там детки у неё.
Мы почти всех покормили, а под ногами всё так же вьётся кошка.
— О, Мурка. А тебе сено как? Невкусно?
По заданию бабы Веры я тоже забираюсь на сеновал, а когда спускаюсь, разбежавшиеся гуси щиплют меня за штаны. Кажется, они выбрались из загона.
— Машка, теперь за дровами шуруйте! — снова командует хозяйка.
Послушно тащу дрова в дом. Идея прятаться в деревне уже не кажется такой заманчивой. Покончив с делами на улице, полчаса спустя я стою возле плиты, помешивая шкворчащее мясо в соусе и кастрюлю макарошек.
Возле меня за столом сидит дочь. Часто и громко зевая, Каролинка пялится в окно, а потом, взвизгнув от радости, пулей вылетает из дома.
Она звонко и громко кричит:
— Дядя Валела пиехал!
От неожиданности я роняю в огромную кастрюлю ложку.
* * *
Моя малышка так радостно кричит, увидев подъезжающую к дому дорогую чёрную машину. Она соскучилась по Валере. И сердце от этого стучит чаще, и душа уходит в пятки, забившись под стоптанные стельки давно убитых домашних тапок. С одной стороны страх: «Что я ему скажу?» Со второй — негодование: «Он меня предал, пусть идёт к своей Тоньке». А с третьей — тоска: «Люблю ведь паршивца чернобрового!»
Щёки мигом розовеют, покрываясь алыми пятнами, и внутри что-то булькает от предчувствия. Слушая скрип снега под колёсами и рассматривая буксующий автомобиль, я так волнуюсь, что забываю про свой аутотренинг с дикой ненавистью. И чуть было не сую руку в кипяток с макарошками, чтобы выудить оттуда любимую ложку бабы Веры с выгравированной на ручке буковкой «В». К счастью, я быстро прихожу в себя, когда, глядя в окно, понимаю: большая чёрная машина, похожая на катафалк, — это очень близко к тачке Железного, но не она! И как бы ни были скудны мои познания в области тачек, я не ошибаюсь, это действительно не Валерина машина.
Из автомобиля аккуратно вылезает Петр в сопровождении двух габаритных охранников. Такое ощущение, что седых волос на его голове стало намного больше. Я поражена! Чего ему от нас нужно? И как он здесь оказался? Но не скажу, что ответ мне прям жутко интересен.
Я будто в прострации. Острых эмоций не осталось. Меня захватили уныние и серая меланхолия с подёрнутой паутиной подавленностью. Хочется сочинять грустные песни. Но таланта нет, потому я мешаю макарошки. Другой ложкой, ту я достану после готовности, пока баб Вера не заметила.
— Здравствуйте, Маша, — наклоняется в дубовом бревенчатом проёме сильно постаревший Пётр.
Эко жизнь его тряхнула за то время, что мы не виделись.
— Добрый день. Вот уж не думала, что когда-нибудь судьба сведёт нас снова, Пётр Иванович. Случайно проезжали мимо нашей деревни?
— Я прошу вас вернуться к моему Гоше.
— О как! — Теряю я от удивления и вторую ложку в той же кастрюле.
Хватаюсь за половник, пытаясь выловить столовый прибор. Так и весь сервиз можно утопить ненароком. Баба Вера не переживёт.
В дом, расстроившись, возвращается Каролинка.
— Думала, это дядя Валера. — Недовольно поджав губы, плюхается на стул, скрестив маленькие ручки на груди. — Когда он уже пиедит?
Аж сердце рвётся на части, она так к нему привязалась. Скучает по нему. У меня язык не поворачивается сказать, что он, возможно, с другой тётей, и теперь у них, может быть, будет ребёнок. А мы ему неродные, и вообще… Реветь охота. Подобрав неуместные слёзы-сопли-слюни, обращаюсь к гостю:
— Я Гошу люблю, Пётр Иванович, но после того, что случилось в вашем доме… Луиза меня не выносит, и я, честно говоря, от неё не в восторге.
— Луизы в нашей с Георгием жизни больше нет.
— Вы переехали её-то внедорожником? — Я прижимаю руки к лицу и сажусь на стул рядом с Каролиной. — Простите, мне мой неуместный юмор. Народ редко его понимает, извините, пожалуйста, само как-то вырвалось.
— Я пайду к бабе Веле. — Поднимается Каро.
Значит, Пётр и Луиза больше не вместе? Чёрт с ними, с ложками… Тут такое творится. Они развелись, что ли?
— Я выгнал эту шалаву из дома. Выкинул сор из избы. И лишил её всех денег.
— Таки узнали про них с Фёдором?
— Господи, — всплеснув руками, — даже вы были в курсе, Маша?
Пожимаю плечами.
— Валерий сообщил мне эту новость посреди рабочего совещания. Он настолько разозлился на мою жену, что будто с цепи сорвался. Я никогда не мог подумать, что Адону в принципе способен на столь эмоциональную, красочную тираду, к тому же Луиза его сестра. В общем, я выгнал жёнушку. А охранника мои люди….
— Давайте без подробностей.
— Ладно, — вздыхает Пётр.
От упоминания имени Железного жар снова приливает к щекам.
* * *
— Луизе ещё повезло, я думала, люди вашего положения закатывают неверных супружниц в бетон или скармливают голодным догам с бультерьерами. А насчёт Валеры… Он и Антонина ведь…
— Не говорите глупостей, — перебивает меня Пётр. — Тоня его давно не интересует. Он собрался с ней судиться из-за каких-то несчастных трёх акций. Выпер из фирмы и насильно уложил в больницу на сохранение. Там у неё чей-то ребенок в животе растёт. Может, и Адону, но я бы не доверял этим двум бабам, моей жёнушке и её подруженции. Вообще, он и на неё сильно разозлился за что-то, но не говорит, только тужится и кулаками машет. Сказал, позже узнают все.
Я встаю и принимаюсь нервно шагать по кухне, задумчиво хмуря брови.
— Как вы нашли нас?