Страница 49 из 78
И от этого всё тело тут же болит и ноет, словно по нему прокатывается каток, особенно саднит внизу живота. Адону сплетает свои сильные руки на моей талии и прижимает меня к себе. И хорошо, что мой детёныш и Ирина — как её там, не помню — находятся за кухонным столом в той части гостиной-столовой, откуда не видно лестницу. А то они обе наверняка обалдели бы, глядя на наш страстный, глубокий и очень чувственный поцелуй с языком. С замиранием сердца отвечаю ему, рассыпаясь по лестнице золотистыми бликами.
Железный не похож на сурового мэна, встреченного мною в ресторане. Он игривый и увлечённый, откровенно проявляет чувства и желания, явно не планируя делать вид, что ночь была результатом стресса и алкоголя. Две огромные лапищи ложатся на задние карманы моих шорт, выдавливая из меня грешный стон.
— Я просто хочу сказать тебе доброе утро. — Приподнимает меня над полом, заставляя обхватить его ногами.
И снова куда-то несёт…
О моё ненасытное дикое животное! Я честно не знаю, в какой из стран принято желать доброго утра таким вот горячим образом, но мне несомненно нравится, особенно когда его язык долго ласкает местечко за ушком, руки трогают всё, до чего дотягиваются, а сам Адону в который раз накрывает меня собой, прикусывая заднюю часть шеи и протягивая дорожку поцелуев по позвоночнику.
Приветствие бесспорно получается замечательным. И слегка поддатая от вкуса его губ, чуточку обалдевшая от наглости рук, ещё больше взлохмаченная и помятая, сжав майку дочери в кулаке, я наконец-то спускаюсь вниз. До обидного собранный и опрятный Адону следует за мной. И как ни в чём не бывало, сверкая улыбкой и отсвечивая очаровательными ямочками, машет моей Каро, приветствуя.
У подножия громадной широкой лестницы стоит моя дочь. Скрестив руки на груди, она смотрит суровым взглядом командира роты почётного караула.
— Мама, ты де так долго была?
— Ходила за майкой. — Сую ей мятую тряпку, которую я трижды теряла, пока «здоровалась» с Адону.
— За то вемя, что ты была навеху, её можно было ссыть! — Выхватывает футболку моя маленькая фурия.
— Ну извини, — оправдываюсь, размахивая руками, — я долго не могла выбрать, какую именно принести.
Оглядываюсь на Адону, а тот довольно ухмыляется.
Нет, главное, он меня задержал, я, можно сказать, по его вине потеряла время, а теперь только мне одной досталось от этой маленькой сварливой чертовки. Глобальная несправедливость.
Завтрак в доме Железного напоминает пир на весь мир. И я не пойму: то ли хозяин сказал домработнице, чтобы очень старалась, то ли домработница так рада гостям, что расстаралась до потери сознания. Тут и омлет, и запеканка, и блины, и оладьи. Ирина, как её там, достает из духовки запечённые бутерброды с ветчиной и сыром, и я начинаю подозревать, что она вообще не спала этой ночью.
Аппетит у меня просто зверский, я совершенно неприлично набрасываюсь на еду и в один присест пробую всё, что есть, уминая вкусняшки и запивая их вкусным кофе с молочной пенкой и сердечком из корицы сверху.
Скромная леди — это вообще не моя тема, и, наевшись как следует, я довольно улыбаюсь, откидываясь на спинку стула.
Не могу перестать любоваться тем, как Валера чистит для моего ребёнка мандаринку. Она сидит на высоком барном стуле и болтает ногами, а Железный за ней ухаживает.
— Егол опять отмочил в садике.
— И что случилось? — участливо интересуется Адону, при этом поглядывает на меня, стягивая пупырчатую оранжевую шкурку.
— За Егоом пиишла мама поланше. А нам надо было что-то ласказать в глуппе. И Егол такой: «ласказу я поо матюююги, мам». Мама пеепугалась. В столонку отошла. В угол. А Егол же дулачок, как давай алать гомче: «Я знаю шесть матююгов!»
Адону смеётся, я закатываю глаза. Каролинка, как всегда, в своем репертуаре.
Стендаперша моя юная.
— «Дазе мне столько неизвестно, — лугает Егола воспитатель. Но Егола не остановить, и он говооиит: «Ну матююгии же: Афика, Австалия, Амеика».
Каролинка резво хохочет, довольная собой. Адону тоже смеётся, и даже Ирина улыбается.
— А ты сама откуда про эти матюги знаешь? — качаю я головой, показывая дочери недовольство.
Впрочем, тоже смеюсь.
— Мне дядя Дима ласказал, что есть плохие слова, матюги называются, и что их незя запоминать и говооить, а то зубная фея удушит во сне! Но у Егола же каса во лту, он логопеда посещает, но ему не помогает, — фыркает Каро.
И я присоединяюсь к общему смеху: кто бы говорил про логопеда.
— Какой же умница наш дядя Дима, — саркастически замечаю.
Искренне считаю, что можно было обойтись без подобных разговоров с ребёнком. Он бы ещё в красках описал процесс естественного деторождения.
Железный же прекращает мучать мандаринку, и на глазах его настроение меняется.
— Что ещё за дядя Дима? — супит нос, откладывая цитрусовый в сторонку.
— Муж моей подруги.
Подозреваю, что он прикалывается, но кто его знает, этого сексапильного буржуя.
Театрально вздохнув, пододвигаю к рукам Адону другой, любовно выбранный для себя оранжевый плод. Пусть поработает, самой-то мне чистить мандаринку лень.
И он это делает. И даже разламывает для нас с Каролинкой на дольки. Половину отдаёт мне, другую вручает дочурке. От этого всего сердце сильно сжимается. Уменьшается до размеров кукурузинки из консервной банки. Потому что сейчас, за этим столом, мы отчаянно напоминаем настоящую полноценную семью.