Страница 48 из 78
Время тянется неспешно и, кажется, уже нельзя быть ближе, но Валера сдавливает меня ещё сильнее, плотнее и нестерпимо сладостно. Я балдею от него, я обезумела. Я влюблена так сильно… Ну почти как те придурочные женщины, что помогают убийцам поймать своих жертв. В общем, безумно влюблена, и крыша моя поехала. Объятий размыкать не хочется, как и вылезать из постели, но есть ещё Каролинка.
По-рыцарски доблестно обмотав простынь вокруг нижней половины тела, пряча свои каменные булочки, Адону идёт в нашу с Каро спальню. Для того чтобы аккуратно проверить, не проснулась ли дочка. А вернувшись и лучезарно улыбаясь, снова падает ко мне, примкнув всем телом, в том числе гигантским мечом любви, безрассудно расцеловывая и сгребая свою добычу в охапку. Мой железный человек… Мой Адонис! В его руках я слабовольно млею.
Иногда он сдерживает себя, нависая надо мной и разглядывая моё зардевшееся от смущения лицо. И за мгновение до очередного поцелуя, я чувствую его дыхание, наполненное жарким огнём, восполняющее ответный огонь в моём теле.
Железный никак не оставляет меня в покое. Тягучие поцелуи длятся, кажется, бесконечно, и его язык подробно исследует мой рот, не упуская ни единого шанса поиграть с моими губами. Его руки изучают моё тело, боготворят, поглаживая и трогая каждый изгиб, впадинку и сокровенное местечко. Всё так медленно и сладко, что постоянно хочется ещё.
— Ну и куда же запропастилась моя остроумная нянечка?
Я прогибаюсь, плавясь под его тяжелым твёрдым телом и сильными шершавыми ладонями, обнимаю руками и ногами, как бы обволакивая собой. И он снова любит меня сердце к сердцу, растапливая в какой-то своей особенной брутальной мужской нежности. И я принимаю всё, без остатка, дрожа на грани, купаясь в мучительном наслаждении. Адону творит со мной волшебство, и я не хочу, чтобы оно заканчивалось.
Куда подевалась нянечка? Она заворожённо ловит взгляд чёрных глаз, каждый раз умирая, когда Валера проводит руками по её спине, заставляя скользить, кусаться и таять.
— Кажется, Железный человек сделал взбалмошной нянечке лоботомию, и одна доля, отвечающая за здравый смысл, отделилась от остальных частей мозга, — шепчу в крепкое плечо, целуя его, запоминая солоноватый и очень мужской вкус кожи.
Адону ярко и открыто смеётся, запрокидывая назад голову.
— А мне нравятся твои милые глупости. — Вжимая меня в себя и не позволяя шевелиться.
И продолжая чуть резче, чуть ярче, чуть сильнее.
— Ладно, Валерий Германович. — Ловлю я волны удовольствия, обмениваясь с ним поцелуями. — Сейчас будет нереально секретная информация. Ты к этому готов?
— Валяй! — ухмыляется Адону, проводя широкими ладонями по моей спине, практически втирая их в мою кожу.
— Я до последнего курса универа считала, что шоколадное молоко дают шоколадные коровы.
Адону хрипло хохочет, обнимая меня до полуобморочного состояния, так что кажется ещё чуть-чуть, и кости хрустнут, а я продолжаю:
— И кстати, я не была одинока в своей тупости. Казалось бы, есть очевидные вещи, которые знают абсолютно все. Вроде того, что сыр не растёт на деревьях, но ты очень удивишься, — приподымаю я брови, сплетая его пальцы со своими. — Например, шапки, которые девушки надевают после душа, — это всего лишь полотенца, а птицы, мама дорогая, Адону, мне понадобилось гораздо больше времени, чем нужно, чтобы понять: они не живут в гнёздах, а только наваливают туда свои яйца.
Адону хохочет, вытаскивая свои ладони из моего плена, обнимая меня и катая нас колбаской по кровати.
— И возвращаясь к коровам, Валера, ты знал, что они, оказывается, вырабатывают молоко только после рождения телёнка, я двадцать лет считала, что они дают молоко, просто поедая грёбаную траву.
Железный не может остановиться, он хохочет без передышки, укладывая меня на себя и убирая за уши мои волосы. Он явно наслаждается нашей близостью.
— А ещё что?
— Валера, ты не поверишь: зелёный, красный и жёлтый перец — это один и тот же перец, только разной зрелости! Это же немыслимо.
— Машка, не устаю повторять: ты просто чудо! — смотрит он на меня с восторгом, и от этого становится тепло на душе.
Он опять смеётся.
— А ещё в универе я, Валер, понятия не имела, что куры могут нестись без петуха! Это же нонсенс, Валер. Получается, им никто не нужен?
— Хватит, Машенька, я больше не могу смеяться! — пытается он сдержать своё хриплое веселье.
И резко рванув меня выше, Валера прижимается своими губами к моим, как бы затыкая рот с нежностью, но при этом целуя его в неспешном, мучительном ритме, словно томя на медленном огне.
* * *
Сказочная ночь перетекла в не менее чудесное утро. Правда, уйти от Адону пришлось очень-очень рано, чтобы Каролинка, проснувшись, не расстроилась, не обнаружив маму в постели.
Но некоторые плюсы у этого раннего подъёма всё же были: во-первых, я смогла вдоволь налюбоваться спящим Железным, а во-вторых, тайком нанюхаться его умопомрачительного запаха, почти потеряв от этого сознание, как в старых детективах, где наивной красавице суют платок, облитый хлороформом. Совсем с ума сошла: не в силах собрать с пола мозги и напялить привычный костюм колючки, пою песни, танцую и постоянно улыбаюсь как психи и прочие чудики.
Приняв душ и нарядившись в майку с короткими шортиками, я порхаю по комнате, жизнерадостно стуча дверцами шкафа и раскладывая наши с Каролинкой вещи, буквально купаясь в любви. Вальсируя мимо огромного зеркала, задерживаюсь и, взглянув на себя, хохочу. В отражении — овца, несколько часов подряд шатавшаяся по кукурузному полю. На её плечах и крупе шерсть сбилась в странные пучки, а на спине — прилипла и лежит совершенно плоско. Но при всём при этом выглядит овца счастливой и жизнерадостной.
Каро просыпается в отличном настроении. Ей очень нравится большой дом, широкая лестница и куча сладостей, которыми её угощает домработница.
«Испортят мне ребёнка», — думаю я, нахмурившись, но тут же успокаиваюсь, потому что Каролинка искренне, громко и очень заразительно смеётся.
Огромную гостиную освещают лучи солнца, и дочка, заболтавшись, случайно обливается соком. Я бегу наверх — найти для неё сменную майку; и по дороге обратно попадаю в плен крепких, сильных рук.
— А где мой утренний поцелуй, нянечка? — говорит Адону низким горячим голосом, и его насыщенный шоколадом взгляд жадно облизывает мой довольно откровенный для дома холостяка наряд.