Страница 35 из 63
Щеки отчего-то залил румянец. Я вскинула глаза и встретилась с его потемневшим взглядом. Розовые от прилившей крови скулы манили. Помня о том, что этот мужчина — не пресыщенный жизнью великий лорд, привыкший брать, что приглянется, я не решилась торопить события. Просто чуть повернула кисть и прежде, чем Олли смущенно отдернул руку, сжала его пальцы в ответном жесте.
Даже в тени отросшей бороды было заметно, как дернулся мужской кадык. Я тоже невольно сглотнула скопившуюся во рту слюну. Так мы и сидели, глядя друг другу в глаза, заливаясь краской и переплетя пальцы.
Спустя целую вечность, Олли облизал пересохшие губы и разомкнул наши руки. На секунду я решила, что он встанет и поцелует меня, но он уткнулся в тарелку с остывшей едой. Я тоже вернулась к вечерней трапезе, не различая вкуса пищи.
После чувственного ужина мы разошлись по своим комнатам. Как назло, уснуть не удалось ни через час, ни через два. Мысли тревожно скакали, вспоминался весь мой насыщенный половой опыт, грудь ныла, между ног поселилось неприятное свербящее чувство.
В ночной тиши почудился скрип половиц на втором этаже. Я нахмурилась, прислушиваясь к звукам. Кажется, шорох двери. Или нет? Если мне показалось, то не стоит будить Олли, ему завтра с утра на работу. Вероятно, это просто ветер или мышь завелась. Руководствуясь подобными размышлениями, я на цыпочках начала спуск с мансарды.
Тренированное в медитациях тело позволяло без труда обходить скрипящие доски. Пройдя половину лестницы, я замерла. Звуки мне не почудились и исходили из купальни. Прихотью почившей матери Олли, дверь в нее была не глухой, она примерно на пядь с кувырком не доходила до пола снизу и до потолка сверху. Это должно было предупредить остальных жильцов, если каморка для водных процедур оказывалась занята. Почему с задачей не мог справиться один задвинутый засов, я так и не поняла. Оливер на вопрос лишь пожимал плечами и отвечал, что если мне неудобно, он может сменить дверь. Я же чувствовала себя неловко. Явилась тут, не пойми кто, и распоряжается, ага! Поэтому куцая ширма продолжала висеть на прежнем месте.
Помимо бадьи для воды и полок с банными принадлежностями, на противоположной от входа стене висело старое зеркало. Оно было установлено так неудобно, что, стоя прямо перед ним, ты не видела собственной головы. Сейчас же я находилась чуть выше и сквозь верхнюю широкую щель как раз смотрела на отражение.
Судя по тому, что открылось моему взору, в купальню зашел Олли. Он не стал зажигать свет, довольствуясь тем, что попадал в помещение через крохотное оконце под потолком. В зеркале отражалась нижняя половина его тела, край задранной рубахи, участок живота и ноги. Обе руки он почему-то запустил в штаны, правой активно двигал там, а левую завел глубже.
Я хотела подать голос и спросить, все ли с ним в порядке, но вовремя сообразила, что не стоит. Если у него какие-то проблемы со здоровьем, то говорить о них он будет с лекарем, а соседке, женщине, постыдится сказать.
Мысль прервал странный хлюпающий звук и сдавленный стон Олли. Дерганым движением он сдвинул пояс штанов вниз, а край рубахи задрал и не то закусил, не то прижал подбородком. Я в недоумении уставилась на открывшуюся картину.
Мне и раньше доводилось видеть мужское хозяйство. Но обычно оно висело мягким толстым отростком. Однажды мужики из соседней деревни по чьим-то рекомендациям наелись ядовитых грибов. А потом бегали нагишом по разлившимся после дождя лужам. Мы с другими послушницами и сестрами как раз приехали на ярмарку и знатно повеселились. Деревенские женщины бегали за своими незадачливыми мужьями и хлестали их по задам сырыми полотенцами, силясь загнать домой. Те, чьи мужчины не опозорились, подзадоривали смельчаков. Так мы с девчонками узнали, какой длины должен быть мужской инструмент, чтобы считаться нормальным, как выглядит мелкий, и что это плохо, а еще, что слишком большой это тоже плохо.
Сейчас же в зеркале отражалось нечто твердое и мясистое, как кусок копченой колбасы, и оно не болталось между ног, а торчало наверх. Олли обхватил его своей широкой ладонью и принялся натирать, двигая вверх-вниз, вверх-вниз. Оканчивалась эта странная палка полукруглым навершием, при движении вниз оно оголялось, при движении вверх куда-то скрывалось. Второй рукой Оливер мял нечто шаровидное, лежащее на бедрах под темным стержнем.
Ноги немного гудели от статичной позы, но я не чувствовала в себе сил уйти прямо сейчас. Происходящее странным образом завораживало. Олли прерывисто дышал, его движения ускорялись, превращаясь в безумную тряску. Вот он на секунду прервался, выпустил из рук свое мужское хозяйство и дернул рубаху наверх. В зеркале мелькнул обнаженный торс, покрытый светлой порослью коротких волос. Олли вновь сжал руками напряженную палку и рухнул на колени, запрокидывая голову.
Теперь в отражении я видела его лицо с застывшей маской неподдельной муки. Звуки стали чаще, влажное чавканье усилилось, и я поспешила уйти. Чем бы ни занимался Оливер, вряд ли он обрадуется непрошеному свидетелю.
Странный мучительный эпизод мы так и не обсудили. Олли не посчитал нужным посвятить меня в свои проблемы, а я не стала допытываться. К счастью, на остальном его здоровье это не сказывалось и не повторялось после того дня. Первые декады я беспокоилась, а затем тревоги отошли на задний план.
Мать-настоятельница хранила молчание, а я терялась в догадках, дошло ли до монастыря послание. Всебожий храм я все-таки регулярно посещала, хотя это не вызывало того душевного спокойствия, на которое я рассчитывала.
Ах, да! Олли так и не сделал мне предложение.
Дни шли, за ними декады. Следом счет пошел на месяцы. Утром Олли работал, вечером ходил на встречи с товарищами. Я поддерживала дом в чистоте, готовила нехитрые блюда и коротала время у соседок. От нечего делать приноровилась ухаживать за маленькими детьми. С теми, что постарше тоже нашла общий язык — помогали заветы о строгости от сестер-воспитательниц. Местная хулиганистая детвора вообще стала меня побаиваться после пары проигрышей в бойню погаными тряпками и гнилыми палками.
Погода сегодня стояла отменная, воздух, хоть и морозный, был на радость сух. Легкий ветерок гонял опавшие листья по улицам, а мелкая соседская собака заливалась звонким лаем.
— Ох, Прим, счастливая ты девка!
Я в удивлении уставилась на соседку, откинувшуюся на спинку скамьи. Краснощекая женщина подставляла холодному осеннему солнцу лицо и округлившийся живот.