Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 90 из 117

Глава 45

Глазами детей

Первый луч солнца просочился сквозь ткань шатра и упал Матвею прямо на лицо. Мальчик поморщился, перевернулся на бок, натянул одеяло на голову, но луч, будто живой, последовал за ним. Он просочился сквозь грубую ткань одеяла и защекотал веки. Такого на Земле не бывало. Земные лучи были просто светом. Эти, вивариумские, были настойчивее. Казалось, им есть дело до того, проснулся ты или нет.

Матвей сдался. Он сел на лежанке, протирая глаза, и первое, что увидел — Веронику, которая уже не спала. Она сидела на своей лежанке, скрестив ноги, и держала в ладонях светящийся камень. Камень пульсировал мягким золотистым светом, и лицо Вероники, освещённое этим светом, казалось лицом маленькой колдуньи из сказки.

— Ты давно проснулась? — спросил Матвей шёпотом.

— Не знаю. Тут часы не работают, — ответила Вероника, не отрывая глаз от камня. — Смотри, я, кажется, научилась им управлять. Могу делать ярче, могу темнее.

Камень в её руках послушно засиял ярче, потом почти погас, потом снова разгорелся. Матвей смотрел на это с завистью и восхищением одновременно.

— Круто. А меня научишь?

— Я сама ещё не поняла как. Оно как будто… само. Когда я думаю о чём-то хорошем — он светится. Когда боюсь — гаснет.

— А чего ты сейчас боишься?

Вероника помолчала. Камень в её руках едва заметно потускнел.

— За маму и папу. Они же сегодня идут туда. К этому… как его…

— К Грифону.

— Ага. К нему.

Матвей сполз с лежанки и сел рядом с сестрой. Родители ещё спали в дальнем углу шатра, за занавесью, и дети старались говорить тихо.

— Они справятся, — сказал Матвей тоном, который должен был звучать уверенно, но прозвучал скорее как вопрос.

— Ты правда так думаешь?

— Папа может всё. Он сильный. Сильнее его нет никого на свете. А мама… ну, она же королева. Она волшебница.

— Вчера много кто говорил о пиратах. Они злые. И у того мужика не просто пушки. У него много летающих кораблей. Армада. И дроны. И целая армия.

— Откуда ты знаешь слово «армада»?

— Вчера на Совете услышала. Красивое слово. Страшное, но красивое.

Они посидели ещё немного в тишине. Потом Вероника спрятала камень в карман своего того самого платья, которое она упорно отказывалась снимать, хотя Урса предлагала ей местную одежду. Она думала о чём-то своём. Потом встала.

— Пойдём посмотрим, что снаружи, — предложила она.

— Родители сказали никуда не уходить.

— Мы не уйдём. Мы просто выйдем. Тут недалеко.

— Вероника…

— Трус.

Это слово подействовало безотказно. Через минуту оба уже выбрались из шатра и замерли на пороге, оглядывая просыпающийся лагерь.

То, что они увидели, меньше всего напоминало военный лагерь из фильмов про восстания, которые Матвей иногда смотрел украдкой на планшете. Не было ни стройных рядов палаток, ни часовых на вышках, ни строевой подготовки. Вместо этого какой-то странный хаос. Организованный хаос, подчинённый какой-то древней, интуитивной логике, которую земному человеку было трудно уловить.

Лагерь просыпался как единый организм. Сначала зашевелились те, кто спал у кострищ. В основном это были старейшины, которым нужен был огонь для больных суставов. Они подбрасывали ветки в тлеющие угли, и костры один за другим вспыхивали, рассылая в небо струйки дыма. Дым был сизым и пах не так, как земной костёр, не смолой и не гарью. Он пах какими-то травами, сладковатыми и пряными. Урса говорила, что местный мох, когда горит, отгоняет насекомых и успокаивает нервы.

Потом проснулись охотницы. Женщины с копьями. Те самые полуголые женщины, что встретили Паулину в первый день. Они собирались в группы и уходили в лес. Они двигались бесшумно, как тени, и Матвей заметил, что их босые ступни не оставляют следов на траве, будто земля сама расступалась перед ними и смыкалась за спиной. Он хотел спросить у Вероники, видит ли она это, но сестра смотрела в другую сторону.

Там, у ручья, протекавшего вдоль края лагеря, женщины умывались. Десятки, может быть, сотни женщин. Молодых и старых, полных и худых, с кожей всех оттенков от молочного до тёмно-бронзового. Они входили в воду, не снимая того немногого, что на них было. Набедренные повязки всё ещё были на них, а также ожерелья и браслеты. И вода, которая на Вивариуме, как уже знала Вероника, была чуть плотнее земной, обволакивала их тела, стекала по коже, оставляя перламутровые разводы.

— Они все такие голые, — сказала Вероника шёпотом.

— Не все. Некоторые в повязках, — возразил Матвей.

— Это не считается. Повязка — это не одежда. Это просто кусок ткани.

— Ну, здесь так принято. Мама говорила. Тут всегда было тепло, и они не носили одежду.

— Я знаю, что говорила мама. Но одно дело знать, а другое видеть.

Веронике было неловко. Её земное воспитание вступало в конфликт с реальностью. Школа, мультики, бабушкины наставления о том, что «приличная девочка должна быть одета». А тут девочки её возраста бегали по лагерю в чём мать родила и нисколько этого не стеснялись. Она поймала себя на мысли, что осуждает их, и тут же устыдилась этого осуждения. Кто она такая, чтобы осуждать целый мир?

Матвей тоже чувствовал неловкость, но другого рода. Ему было девять, и он вступил в тот возраст, когда девочки перестают быть просто «противными» и становятся «интересными», хотя он сам ещё не понимал этого. Он отводил глаза от обнажённых тел, но взгляд сам собой возвращался. Он краснел. Он злился на себя за то, что краснеет. Он делал вид, что смотрит на что-то другое, но «что-то другое» всё время оказывалось в той же стороне, что и обнажённые тела.

— Ты чего красный? — спросила Вероника.

— Я не красный. Это солнце. Их тут два.

— Ой, да ладно. Ты на них пялишься.

— Ничего я не пялюсь!

— Пялишься-пялишься. Я маме расскажу.

— Ябеда.

— Сам ты ябеда.

Они замолчали, продолжая наблюдать за лагерем. Где-то за шатрами послышался смех. Звонкий, детский, универсальный для всех миров. Матвей и Вероника переглянулись.

— Пойдём посмотрим? — спросил Матвей.

— Родители сказали…

— Мы не уйдём далеко. Просто посмотрим.

Вероника поколебалась секунду, но любопытство пересилило. Она кивнула, и они двинулись на звук.