Страница 40 из 117
Квартира была маленькой, но настолько уютной, насколько может быть уютным жилище человека, который последний раз приглашал гостей, кажется, в прошлой жизни. Прихожая плавно перетекала в комнату, служившую и гостиной, и спальней, и, судя по стоявшему у окна столу с монитором, кабинетом. На полу валялись носки, причём не пара, а один, сиротливый, словно его бросили за ненадобностью. На стуле висела толстовка. На журнальном столике громоздились пустые коробки от пиццы, несколько кружек с остатками кофе, россыпь флешек и проводов, и одинокая гантеля, которая, судя по слою пыли, давно не использовалась.
Но Паулина не видела бардака. Она видела артефакты. Она видела мир, который открывался ей через вещи. Она подошла к книжной полке и провела пальцем по корешкам. Книги — это она знала. На Вивариуме тоже были книги, хотя и магические, переливающиеся светом. Здесь книги были бумажными, и пахло от них иначе, старой бумагой, клеем, временем. Она потрогала монитор компьютера. Холодный, прямоугольный, мёртвый. Она подошла к стене, на которой висели фотографии в рамках: Макс с родителями, Макс в студенческой компании, Макс с котом, которого, кажется, больше не было.
— Это твоя семья? — спросила она.
— Ага. Родители. Они в другом городе. А это мой кот. Умер в прошлом году. Старый был. — Он замолчал и добавил: — Извини за бардак.
— У тебя уютно, — сказала она, и это было правдой.
Макс смотрел, как она ходит по его квартире, трогает его вещи, смотрит на его фотографии, и чувствовал себя так, будто она проводит раскопки его души. Это было мучительно и прекрасно одновременно. Он видел её лицо, освещённое мягким светом торшера, её волосы, рассыпанные по плечам, её фигуру в его куртке, которая была ей явно велика. И вдруг его желание, которое он сдерживал весь вечер, вырвалось наружу. Он подошёл к ней, положил руки ей на талию и наклонился для поцелуя.
Она не отказала.
Их губы встретились, и это было похоже на замыкание электрической цепи. Он почувствовал её вкус. Вкус мартини, плюс дождь, плюс что-то ещё, что-то неуловимое, что не принадлежало этому миру. Пахла она головокружительно. Не духами, а какой-то первозданной, природной чистотой. Лаванда. Жасмин. И под ними улавливался мускус, который не купить в магазине, потому что это запах самого желания.
Он отстранился. Ему вдруг стало стыдно. Стыдно за свой запах, такой обычный запах мужчины, который провёл вечер в баре и не принимал душ с утра. Стыдно за свою квартиру. Стыдно за всё.
— Извини, — пробормотал он. — Я сейчас. Я в душ. Быстро.
— Иди, — сказала она, и в её голосе прозвучало лёгкое удивление.
Он скрылся в ванной, и через секунду послышался шум воды. На какое-то время Паулина осталась одна.