Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 30 из 117

Глава 15

Анатомия нового мира

Пробуждение было похоже на роды. Только рожала не она — рождалась она сама. Из небытия, из белого шума, из вакуума, который не был ни пространством, ни временем, а чем-то средним между сном и смертью.

Паулина почувствовала своё тело по частям, как собирают разбитую вазу: сначала холод в пальцах ног, потом боль в затылке, потом вкус металла во рту, потом резкий, режущий запах, которого она не знала. Запах был химическим, едким, искусственным. Так не пахло ни на одной планете, где она бывала. Так пахнет мир, который никогда не знал магии.

Она открыла глаза, но лучше бы не открывала.

Первое, что она увидела, была лужа. Лужа под её щекой, в которой отражался мутный жёлтый свет. Свет исходил от фонаря, висевшего высоко на столбе, и был он не магическим, а электрическим, мертвенным, насекомо-жужжащим. В луже плавал окурок и что-то ещё, похожее на скомканную бумагу. И радужная плёнка бензина, переливавшаяся ядовитыми цветами.

Асфальт. Она лежала на асфальте. Слово это она не знала, но поверхность распознала мгновенно: твёрдая, зернистая, мокрая, пахнущая камнем и грязью. Не мрамор. Не тёплый песок. Не мягкая трава. Чужеродная поверхность чужого мира. Асфальт был холодным, как кожа мертвеца, и таким же безразличным.

Паулина приподнялась на локтях. Голова закружилась, и содержимое желудка (а там почти ничего не было, только вода и остатки страха) подкатило к горлу. Она сглотнула, подавляя рвотный позыв. Королевы не блюют на асфальте. Даже бывшие.

Вокруг был город. Но такой город, какого она не видела никогда. Ни на одной из картин, ни в одном из описаний, что приносил Грифон. Никаких куполов. Никаких колоннад. Никаких арок, увитых виноградной лозой. Только прямоугольные коробки зданий из серого кирпича и бетона, уходящие вверх на пять, шесть, семь этажей. Их фасады были испещрены тёмными провалами окон, и окна эти не светились мягким магическим сиянием. Они были либо тёмными и мёртвыми, либо залиты тем же мертвенным электрическим светом, что и фонарь над головой. Стены были покрыты какими-то надписями, нанесёнными краской из баллончиков, и эти надписи, угловатые, агрессивные, ничего ей не говорили.

Воздух. Боги, воздух! Он был холодным, пронизывающим до костей, и густым от запахов, которых она не могла распознать. Бензин. Нет, она не знала слова «бензин». Горелая резина. Она не знала, что такое «резина». Застарелая моча. Вот это она узнала, потому что моча везде пахнет одинаково. И дым. Сладковатый, приторный дым, непохожий на дым от горящего дерева.

Где-то вдалеке выли сирены. Она слышала сирены вчера, когда её планета умирала. Но те сирены звучали иначе: низко, басовито, магически. Эти же были механическими, завывающими на одной пронзительной ноте, и они не умолкали.

Паулина села, скрестив ноги, прямо посреди лужи. Мокрая ткань её остатков платья, того самого газового чуда, что ещё вчера делало её королевой соблазна, прилипла к бёдрам. Она осмотрела себя. Грязные ступни, покрытые мелкими порезами от камней подземелья. Синяки на руках. Пыль и сажа на коже. Волосы, спутанные в колтун, с вплетёнными в них увядшими цветами. Она была похожа на богиню, которую изнасиловали и выбросили на помойку.

Рядом никого не было. Только лужи, только мусор, только ветер, гонявший по асфальту обрывки газет. Газеты. Она не знала, что это такое. Бумага с нанесёнными на неё значками, которые здесь, видимо, заменяли письменность. Она подобрала один обрывок, но не смогла разобрать ни слова.

— Герман? — позвала она тихо. Голос прозвучал хрипло, как карканье вороны. — Герман!

Ответа не было.

Она позвала громче, но эхо её голоса затерялось в лабиринте серых стен.

«Его нет. Он не успел».

Мысль эта, простая и страшная, вонзилась в сознание, как нож в масло. Герман остался там, в подземелье, в лапах Грифона. Или, что вероятнее, он успел прыгнуть в портал, но их координаты разошлись, и теперь он где-то в другом месте этого мира. Или в другом мире вообще. Или нигде. Устройство могло сработать неправильно. Он сам говорил об этом. «Ошибка в координатах, и мы окажемся в ядре звезды». В ядре звезды. Или в океане. Или в пустоте.

Она осталась одна. Совершенно, абсолютно, космически одна в мире, о котором не знала ровным счётом ничего.

Паулина закрыла глаза и сделала три глубоких вдоха. Так её учили жрицы: вдох — принять реальность. Выдох — отпустить страх. Вдох — найти точку опоры. Выдох — действовать.

«Я жива. Я королева. Королева без королевства всё ещё королева. Я справлюсь».

Она поднялась на ноги. Это оказалось труднее, чем она думала. Тело ломило, словно она провела неделю в каменном мешке, что, впрочем, было недалеко от истины. Она обхватила себя руками за плечи, потому что холод стал пронизывать до костей, и медленно, неуверенно, пошла вперёд. Туда, где в конце переулка виднелся свет.

Свет был всё тем же жёлтым, электрическим. Свет фонарей, выстроившихся вдоль дороги. Настоящей дороги, чёрной, гладкой, с нанесёнными на неё белыми полосами. Дорога была пуста, если не считать припаркованных вдоль неё машин. Машины. Она не знала этого слова, но узнала предмет. Грифон показывал ей картинки: металлические повозки, движущиеся без лошадей и без магии. Здесь они стояли такие молчаливые и такие мёртвые. Железные колесницы спящих гигантов. Их стёкла отражали свет фонарей, и отражения эти были похожи на пустые глаза, ничего не выражающие.

Паулина босиком ступила на тротуар. Мокрый асфальт сменился мокрой плиткой, и это было почти приятно, ибо плитка была глаже. Она шла, прижимаясь к стенам зданий, прячась в тенях, как загнанный зверь. Каждый звук заставлял её вздрагивать. Где-то хлопнула дверь. Она замерла. Где-то залаяла собака, и она прижалась к стене, втянув голову в плечи. Где-то завыла сирена, уже ближе, громче, и её сердце пропустило удар.

Она не знала, кто живёт в этом мире. Может быть, здесь водятся чудовища. Может быть, местные жители агрессивны. Может быть, они едят чужаков. Может быть…

В конце улицы показались два ярких огня. Они приближались с большой скоростью, и вместе с ними нарастал низкий, рокочущий звук. Паулина инстинктивно метнулась в тень, за угол дома, и присела за мусорным баком. Мусорный бак пах омерзительно, но страх пересиливал брезгливость.

Машина пронеслась мимо. Огни её фар разрезали темноту, рокот двигателя достиг пика и начал стихать. Из открытого окна доносилась музыка, резкая, ритмичная, с басами, от которых вибрировал воздух. Музыка эта, незнакомая и агрессивная, ударила по ушам и стихла вместе с машиной.