Планета секса

Глава 12

Точка невозврата

К вечеру первого дня войны Вивариум напоминал женщину, которую изнасиловали и бросили умирать на обочине её собственной спальни. Солнце, садившееся за горами, окрашивало дымы в цвета запёкшейся крови и гниющего апельсина. Запах гари, смешанный с запахом разлагающейся плоти, висел над долинами так густо, что даже магический ветер не мог разогнать его. Планета удовольствий превратилась в планету боли, и эта трансформация произошла с той же стремительностью, с какой лицо красавицы превращается в посмертную маску.

Грифон стоял на балконе захваченного дворца, опершись руками о мраморные перила, и смотрел на дело рук своих. Его пальцы, унизанные перстнями, сжимали камень с силой. Он ждал триумфа. Он ждал, что вид поверженного города наполнит его тем пьянящим чувством, которое всегда приходило после удачного абордажа. Но триумф не приходил. Вместо него в груди рос холодный, липкий ком разочарования.

Масштаб разрушений превосходил всё, что он планировал. С высоты дворцового балкона открывалась панорама, которую он не забудет до конца своих дней. Три жирных столба дыма поднимались от Восточного рынка, где его люди сожгли всё, что не смогли разграбить. Северные термы, предмет гордости вивариумских архитекторов, лежали в руинах, ведь именно туда попал шальной заряд с «Гильотины», когда один из наводчиков перепутал координаты. Жилые кварталы у Западных ворот превратились в лабиринт из оплавленного камня и обугленных балок. Повсюду, насколько хватало глаз, виднелись трупы. Их некому было убирать. Живые либо прятались, либо сражались.

Трупов были тысячи. В это невозможно было поверить, но цифры, поступавшие от командиров десантных групп, не лгали. Тысячи. Молодые женщины, старухи, дети, те немногие мужчины, что жили на планете — все они лежали теперь в тех позах, в каких их застала смерть. Кто-то скрючившись, как младенец в утробе. Кто-то раскинув руки, словно всё ещё пытаясь обнять мир. Кто-то без головы. Кто-то без ног. Кто-то превратился в бесформенную массу, которую можно было идентифицировать только по обрывкам одежды или украшениям. Золото и плоть смешались в чудовищный сплав.

И при всём при этом они не сдавались.

Вот что бесило Грифона больше всего. Не масштаб разрушений, потому что к разрушениям он привык. Не кровь, ибо он видел её реками. А то упрямое, иррациональное, бессмысленное сопротивление, которое продолжалось даже сейчас, когда исход был очевиден.

— Почему? — спросил он вслух, и ветер унёс его вопрос в дымное небо. — Почему они не сдаются?

Рядом с ним, привалившись спиной к колонне, стоял Гвоздь. Его перевязанное плечо ныло, и он методично впрыскивал себе обезболивающее из армейского инъектора.

— Гордость, — ответил он, поморщившись от укола. — Бабы, капитан. Они упрямые.

— Дело не в упрямстве. — Грифон покачал головой. — Они не признаю́т меня. Они дерутся не за свою жизнь. Они дерутся против меня. Против меня лично. Ты понимаешь разницу?

Гвоздь не понимал. Он был солдатом, а не философом. Убивать — его работа. Думать — работа капитана.

Грифон же думал. И его мысли были горькими, как пепел, оседавший на мраморных перилах. Он хотел быть королём. Он хотел сидеть на троне, и чтобы прекрасные женщины подносили ему вино и свои тела. Он хотел, чтобы его называли «Ваше Величество» и трепетали при его появлении. Но то, что он видел сейчас, все те руины, трупы, дымы, было не королевством. Это был морг. Бойня. А он, Грифон, был не королём, а мясником.

Мясником, которого ненавидят.

— Мне нужна Паулина, — произнёс он, отворачиваясь от панорамы. — Только через неё я смогу легитимизировать власть. Они не примут меня без неё. Они скорее умрут, чем склонятся передо мной.

— Они и так умирают, — хмыкнул Гвоздь. — Сотнями.

— Мне не нужны сотни мёртвых! Мне нужны тысячи живых! Живых и покорных! Какой толк от планеты, населённой трупами? Я не некрофил, мать твою!

Грифон ударил кулаком по перилам. Камень под его кулаком треснул то ли от силы удара, то ли от магии, которая всё ещё пропитывала дворец и реагировала на эмоции.

Именно в этот момент на балкон вбежал запыхавшийся Бородавка. Его лицо, и без того уродливое, было искажено возбуждением.

— Капитан! Мы взяли её!

Грифон резко обернулся. Его глаза, холодные и голубые, вспыхнули.

— Паулину?

— Нет. Её начальницу стражи. Талию. Её сбили, когда она на ящере атаковала нашу колонну у Восточных ворот.

Разочарование мелькнуло на лице Грифона, но быстро сменилось расчётом.

— Талия… — протянул он. — Это почти так же хорошо. Где она?

— Внизу, в караульном помещении. Ранена, но жива. Мы потеряли троих, пока скрутили её.

— Веди.

Караульное помещение, ещё вчера бывшее местом, где Талия допрашивала Германа, теперь служило лазаретом для пиратов и камерой для высокопоставленных пленниц. Комната была залита кровью. На полу, прямо на каменных плитах, лежало несколько раненых пиратов. Их перевязывали медики с кораблей, угрюмые типы в прожжённых комбинезонах, ругавшиеся сквозь зубы.

Талия сидела у дальней стены. Её руки были скованы за спиной металлическими браслетами, блокировавшими магию. Её лицо, обычно спокойное и надменное, носило следы боя: рассечённая бровь, из которой кровь залила левый глаз, разбитая губа, огромный синяк на скуле. Её кольчужная юбка была разорвана, обнажая бёдра, покрытые ожогами и порезами. Один из ожогов, плазменный, ещё дымился, и запах жжёной плоти примешивался к общему смраду комнаты. Но она не стонала. Она сидела прямо, выпрямив спину, и её единственный незаплывший глаз смотрел вперёд с выражением абсолютного, ледяного презрения.

Когда Грифон вошёл, она не шевельнулась. Даже не перевела взгляд. Она продолжала смотреть в стену перед собой, словно капитан был пустым местом, тенью, не стоящей внимания.

— Талия, — произнёс Грифон, останавливаясь в двух шагах от неё. — Я восхищён. Ты сражалась как дьяволица. Мои люди до сих пор не могут поверить, что ты убила троих, прежде чем тебя сбили.

— Четверых, — поправила Талия, не поворачивая головы. — Тот, что держал меня за ногу, умер от потери крови. Я перебила ему сонную артерию коленом.

— Четверых. Вот как? Тем более.

Грифон присел на корточки перед ней. Теперь их лица были на одном уровне. Он вгляделся в её израненное лицо с выражением, которое можно было принять за сочувствие, если не знать, что этот человек сочувствовать не умеет.

— Где она? — спросил он тихо.

Талия ничего не ответила. Её губы, разбитые и опухшие, даже не дрогнули.