Страница 28 из 41
Глава 17
Мои губы все еще горят.
Я стою в ванной, опершись руками о край холодной мраморной раковины, и смотрю на свое отражение, на шее — бледно-розовый след от его жестких пальцев.
В груди звенящая, почти пугающая пустота, на месте которой семь лет громоздились страх, долг и вина.
Марат снес их одним ударом, одним отчаянным поцелуем, после которого я не могла нормально дышать.
Я помню, как тяжелая папка с документами на здание отеля и акции с грохотом упала на пол. Помню, как вцепилась в его рубашку, отвечая ему с какой-то невообразимой жаждой.
А потом… потом в коридоре зашумела охрана, возвращая нас в реальность.
Марат отстранился первым, его глаза были почти черными, он провел большим пальцем по моей нижней губе, поднял с пола папку, вложил мне в руки и хрипло сказал:
«Запри дверь. Я вернусь к вечеру.»
И ушел.
А я осталась стоять посреди коридора с ощущением, что на меня только что переписали не просто бетонные стены и цифры на счетах.
На меня переписали саму безопасность.
Включаю ледяную воду, умываюсь, пытаясь смыть остатки ночного адреналина.
Сегодня утром я проснулась мультимиллионершей.
Женщиной, которую невозможно вышвырнуть на улицу или лишить ребенка из-за «отсутствия финансового тыла». Антон думал, что загнал меня в угол, натравив опеку, Марат просто стер этот угол в пыль.
Марата еще нет, на кофейном столике сиротливо лежит моя новая защита — та самая кожаная папка.
Я перевожу взгляд на диван, Даша сидит, подтянув колени к подбородку.
Планшет валяется рядом, экран темный. Она не смотрит мультики, она просто смотрит в окно.
— Мышонок, ты чего здесь? — я сажусь рядом, аккуратно касаясь ее плеча.
Даша вздрагивает, переводит на меня взгляд. В ее глазах нет детской беззаботности, в них какая-то тревожная, цепкая настороженность ребенка, привыкшего сканировать настроение взрослых.
— Папа вчера приходил? — тихо спрашивает она.
Внутри всё обрывается, я так надеялась, что мультики в наушниках заглушили звуки из коридора.
— Да. Приходил.
— Вы ругались?
— Немного, — я пытаюсь улыбнуться, но губы слушаются плохо. — Ничего страшного. Взрослые иногда спорят.
Даша молчит несколько секунд, а затем опускает глаза на свои руки.
— Он кричал, я слышала, — она перебирает край футболки. — А Марат его выгнал?
— Почему ты так решила?
— Потому что папа замолчал, — просто отвечает дочь. — Когда папа злится, он может кричать долго, а вчера он замолчал быстро. Мне кажется, это дядя Марат, потому что он не любит криков.
Она произносит это без страха, скорее, с каким-то странным детским облегчением, констатируя факт: появился кто-то, кто может остановить истерику отца, кто-то, чья тишина весит больше, чем истерики Антона.
«С ним тихо. Папа кричит, а он нет».
Ее слова из нашего разговора о Марате бьют меня под дых.
Семь лет я убеждала себя, что Антон — это тихая гавань. Его показная суета, его громкие, правильные слова — это и есть семья, которая нужна мне и моему ребенку.
Я закрывала глаза на его вспышки, на его нервозность, считая это платой за «нормальность».
А нормальность, оказывается, выглядит иначе.
Она выглядит как мужчина с тяжелым прошлым, который молча перекрывает собой источник угрозы. Который одним движением заставляет замолчать того, кто годами питался моими нервами.
Я закрываю глаза, делая медленный, рваный вдох.
Вина за то, что я позволила дочери расти в этой токсичной среде Антона, кислотой обжигает изнутри.
— Мам? — Даша осторожно трогает меня за рукав. — А мы останемся здесь?
Я открываю глаза, смотрю на свою дочь, на папку, лежащую на стекле столика.
— Да, — мой голос звучит глухо, но твердо. — Мы останемся здесь.
Больше никаких попыток договориться с Антоном.
Сегодня он пойдет в опеку, уверенный, что я приползу туда раздавленной, запуганной истеричкой.
Он ошибается.
Я встаю с дивана, подхожу к столу и беру папку с документами.