Страница 9 из 30
Работа оказалась настоящим адом.
Я думала, он пошлёт меня рубить дрова или таскать воду - обычная, понятная работа, где можно вложить злость и усталость в каждый удар.
Но Грейсон, гад, решил иначе.
Он привёл меня на общую кухню - огромное помещение с каменными стенами, чадящими очагами и тяжёлым, жирным воздухом, -- и указал на гору туш, сваленных в углу.
- Разделывай,
- сказал он коротко. - К обеду должно быть готово.
И ушёл.
Я осталась стоять посреди этого пекла, чувствуя, как жар от печей ударяет в лицо, как запах крови, сырого мяса и ткипящего бульона смешивается в тошнотворный коктейль.
Гора кабаньих туш - пять, шесть, семь штук? - лежала на разделочных столах, покрытых ещё тёплыми шкурами, и ждала меня.
Я взяла нож.
Первые полчаса я работала с яростью, вкладывая в каждый удар всю свою злость. Представляла, что режу не кабана, а его. Грейсона. Его самодовольную рожу.
Каждое движение ножа - выпад против него, каждый вспоротый бок - удар по его самоуверенности. Но к исходу первого часа силы начали иссякать. Руки просто разваливались - пальцы свело судорогой, запястья ныли от однообразных движений, плечи горели огнём. Спина затекла до онемения: я наклонялась над каждым кабаном, выпрямлялась, всаживала нож в суставы, отдирала шкуру от мяса, отрезала куски -- и снова наклонялась. Пот заливал глаза, капала с подбородка на разделанное мясо. Всё тело вибрировало от усталости, но я не останавливалась.
На общей кухне стояла жара - невыносимая. От огромных котлов, где варился бульон, поднимался пар, оседая на потолке каплями; от второго чана, где булькали овощи, шёл сладковатый, приторный запах. Воздух был влажным, плотным, им было трудно дышать, и с каждым вдохом в лёгкие попадал пар, оседая на губах солёной влагой.
С меня стекал пот водой - ручьями по вискам, по шее, по спине, по груди. Майка промокла насквозь, прилипла к телу, облепила каждый изгиб, каждую линию. И, когда я наклонилась над очередной тушей, я заметила, как одна из девушек бросила на меня быстрый взгляд, и её глаза опустились на мою грудь. Я опустила глаза вниз и поняла, мокрая майка стала почти прозрачной. Ткань облепила тело, и соски проступали сквозь неё отчётливо, тёмными бугорками, которые невозможно было скрыть. Я дёрнулась, рванула ворот вверх, но ткань только прилипла плотнее, оголяя ещё больше. Стиснула зубы и вернулась к разделке, стараясь не обращать внимания на то, как взгляды скользят по моему телу. В паре со мной на кухне работали ещё три девушки. Молодые - чуть старше меня, на вид года на два или три. Но они двигались по кухне уверенно, привычно, как будто делали это всю жизнь. У них были гладкие, сытые лица - без тени усталости или голода. Они улыбались. Перешучивались друг с другом. Одна насвистывала мелодию, пока помешивала бульон в чане. Другая ловко нарезала овощи, напевая что-то себе под нос. Их лица были довольными. Улыбчивыми. Спокойными.
И это бесило меня больше всего на свете.
Потому что они уже были в паре.
Я знала это по запаху: от каждой из них исходил стойкий, въевшийся в кожу аромат их мужчин - тяжёлый, чужой, отпечатанный на их телах, как клеймо. Их запах перебивал собственный, смешивался с потом и жаром кухни, создавая приторный, удушающий букет, от которого у меня внутри всё переворачивалось. Они изредка смотрели на меня. С опаской - как на дикого зверя, который может кинуться в любой момент. Но в их взглядах я видела и другое: жалость. Или, может быть, любопытство, смешанное с превосходством. Они знали, что я новенькая. Что я ещё не в паре.
Я ненавидела их довольные лица.
Знаю, что значит быть в паре. Я знаю, чем это заканчивается. Это не союз равных - это собственничество, замаскированное под любовь. Это когда ты больше не принадлежишь себе, когда каждый твой шаг согласовывается с тем, кто сильнее. Вещь. Ты считаешься вещью. На тебя ставят метку, и ты всегда должна считаться со своим партнёром. Без его разрешения даже пукнуть нельзя.
Я никогда не хотела такой жизни. Никогда.
Я сжала рукоятку ножа так сильно, что костяшки побелели, и снова всадила лезвие в кабанью тушу, с хрустом рассекая сухожилия. Пусть они улыбаются. Пусть наслаждаются своей сытой жизнью. Я не стану одной из них.
Я буду работать - потому что выбор был между этим и клеткой. Но я не сдамся. Я не стану улыбаться. Не позволю ему поставить на себя своё клеймо.
Я уйду.
Осторожнее с суставами, - раздался вдруг голос сбоку.
Я дёрнулась, обернулась.
Одна из девушек - та, что помешивала бульон, - смотрела на меня с лёгкой улыбкой. Не насмешливой, скорее доброжелательной. Она кивнула на мои руки, на то, как я держу нож.- Если бить под углом, мясо отходит легче. Не трать силы зря. Я замерла на мгновение, глядя на неё. Потом опустила глаза, попробовала сделать, как она сказала. Нож вошёл легче, сустав поддался с приятным хрустом.
- Спасибо, - буркнула я, не глядя на неё.
Она хмыкнула и вернулась к своему бульону.
Рядом ошивались и другие волки.
Они не подходили близко - держались на расстоянии, у противоположных столов, у входа, и котлов. Но я чувствовала их взгляды кожей. Они косились на меня, краем глаза, исподтишка, делая вид, что заняты своими делами - точат ножи, перебирают овощи, помешивают бульон. Но я знала: каждое моё движение отслежено. Каждый вздох - замечен.
Они перешёптывались. Голоса сливались в низкий, ровный гул - не разобрать слов, только интонации. Любопытные.
Настороженные.
Где-то - насмешливые.
Я слышала своё имя, обрывки фраз: «та самая дикая?», «Грейсон её сам привёл», «а она ничего, фигуристая». Я стиснула челюсть и продолжила резать мясо, делая вид, что не слышу. Но два самца помоложе - те, что стояли у входа, облокотившись на косяк, - откровенно пялились. Они даже не делали вид, что заняты. Просто стояли, скрестив руки на груди, и смотрели на меня в упор. Сверху вниз. Медленно. Оценивающе.
Один - рыжий, с наглой, самодовольной рожей, с редкой щетиной на подбородке. Второй - темнее, с узкими глазами, и его взгляд скользнул по моей мокрой майке, задержался на груди, на бедрах, на том, как ткань облепила тело. Я остановилась.
Выпрямилась.