Страница 7 из 30
- сказал он, кивая на тарелку. - Ты жрать хотела, когда я тебя поймал. Ешь, пока не остыло. Я потерла запястья, не сводя с него злобного, сжигающего взгляда. Пальцы не слушались - онемевшие, холодные, с фиолетовыми полосами от веревки. Я растирала их, сжимала и разжимала, чувствуя, как возвращается боль - острая, пульсирующая. В голове крутилась одна мысль: скажи, что будешь голодать. Откажись. Покажи ему, что ты не под его властью. Я открыла рот, набрала воздуха, чтобы выплюнуть ему в лицо: "жри сам, ублюдок, я лучше сдохну, чем приму от тебя хоть крошку".
И мой желудок заурчал.
Громко. Протяжно. На всю комнату. Так, что даже огонь в камине, казалось, притих на миг. Я замерла, чувствуя, как краска заливает лицо от корней волос до ключиц.
Грейсон замер на секунду. А потом расхохотался.
В голос. Он запрокинул голову, обнажая горло, и смех вырвался из него - громкий, раскатистый, искренний.- Вот видишь, - выдохнул он сквозь смех, утирая глаз пальцем, - организм умнее башки. Он пододвинул тарелку ближе к краю стола, рукой указав на мясо. Пар всё ещё поднимался над ним, тонкими змейками уходя к потолку, и запах -- боже, запах -- заполнил весь угол, где я сидела, сжимая онемевшие запястья.- Давай, не ломайся. В глотку тебе насильно никто пихать не будет. Но если сдохнешь - мне будет скучно. Я смотрела на мясо. На тёмную, зажаренную корочку, на выступивший сок, на тонкую прожилку жира, плавящуюся на краю куска. Смотрела так, будто это была не еда, а смерть - соблазнительная, сладкая, неизбежная. Желудок снова схватило спазмом, и я прикусила щёку изнутри, чтобы не застонать. Я должна сохранить гордость. Должна отказаться, швырнуть тарелку об стену. Но тело решило иначе.
Волчица внутри меня заскулила - уже не тоскливо, а требовательно, голодно, перебивая все мои мысли запахом мяса. Я стиснула зубы. Так сильно, что желваки заходили под кожей, а в ушах зашумело от напряжения. Каждая клетка тела вопила: не подходи, не бери. Но ноги сами понесли меня к столу шаг, ещё шаг, скованные, неуверенные.
Запах ударил в лицо, плотный, мясной, с нотками дыма и трав. У меня рот наполнился слюной мгновенно Я не выдержала, схватила кусок руками - пальцы впились в горячее, жирное мясо, обжигая кожу. Впилась зубами - рванула, оторвала половину, прожевала, чувствуя, как горячий сок течёт по подбородку, капает на грудь, на майку, на стол.
Желудок сжался, требуя ещё, и я едва не застонала от удовольствия - вслух, открыто, как зверь над свежей добычей.
Сдержалась в последний миг, проглотила стон вместе с мясом, но глаза на мгновение закатились от чистого, животного блаженства.
Я жевала, чувствуя, как тепло разливается по телу, как возвращаются силы, отступает тупая слабость в коленях. Только когда проглотила первый кусок, подняла глаза.
Грейсон стоял напротив, прислонившись плечом к бревенчатой стене. Руки скрещены на груди - поза расслабленная, хозяйская. На лице - та самая гадкая усмешка, от которой у меня пальцы чесались сжаться в кулак. Он смотрел на меня так, будто я была котёнком, который впервые нашёл миску с молоком, - умилённо, снисходительно и чуточку хищно.
- Нравится? - спросил он.
Голос его ленивый, с хрипотцой. Я знала, что он видит: жирный блеск на моих губах, сок на подбородке, жадный блеск в глазах.
Вкус говна, - буркнула я с набитым ртом. Прожевала, сглотнула, облизала пальцы - грязно, по-звериному, не скрываясь. - Но жрать можно.
Он хмыкнул. Вместо того чтобы разозлиться - а я ждала злости, ждала, что он окрысится, ударит, накричит, - в его голосе послышалась странная нежность. Почти ласковая интонация, от которой у меня внутри всё перевернулось.- Ах ты неблагодарная сука, - сказал он, без капли злости. Теплота, как у хозяина, который ругает любимую, но бестолковую собаку. - Я для тебя лучший кусок отрезал.
Я фыркнула, откусила ещё - не довольно, глядя ему прямо в глаза. Прожевала демонстративно медленно, смакуя, запила горячим чаем из кружки. Травяной, с медом и мятой - обжигал горло, разливался жаром внутри, прогоняя остатки ночного холода.
- Лучший кусок - это моя свобода, понял? - я вернула кружку на стол, стукнула глиной о дерево. - И долго ты меня тут держать собираешься?
Грейсон не ответил сразу. Он отлепился от стены - медленно, плавно, как хищник, который решил сменить позицию, и сел напротив.
Вольготно развалился на стуле, закинув ногу на ногу, откинувшись на спинку. В руке - откуда то вдруг оказался нож. Охотничий, с костяной рукояткой, с узким длинным лезвием. Он покрутил его в пальцах, лениво, играючи, ловя блики огня на стали.
- Пока не поймёшь, что твоё место здесь.
Я стиснула челюсть, чувствуя, как желваки ходуном ходят под кожей.
Моё место там, где я хочу.
Ну да, конечно, - он хмыкнул, покрутил нож, перехватил его за лезвие, постучал рукояткой по столу. Раз, два, три размеренно, гипнотически.
- А пока ты будешь отрабатывать того лося. Будешь помогать стае. Я поперхнулась.
Чай пошёл не в то горло, я закашлялась, стукнула себя кулаком в грудь, чувствуя, как горит лицо. Откашлялась, вытерла рот тыльной стороной ладони, уставилась на него так, будто он сказал, что луна - зелёная. Чего?!
- Того. - Он пожал плечами, нож сверкнул, описывая в воздухе дугу. - Ты сильная, выносливая. Ты, судя по твоим словам, стаю водила. Значит, умеешь охотиться, выслеживать, разделывать добычу. Работник из тебя выйдет ценный.
Отработаешь долг - там и поговорим.
Я смотрела на него, открыв рот.
Мясо в желудке вдруг стало камнем.
Работать на стаю. Его стаю.
Отрабатывать лося, которого я сама же и добыла.
Этот ублюдок не просто альфа - он гребанный бизнесмен.
- Ты - начала я, но голос сорвался. - Ты серьёзно?Серьёзнее рака, - кивнул он, убирая нож одним движением. - Встаёшь в шесть. Завтрак в половину седьмого.
После - обход территории. Потом хозяйственные дела. На обед - перерыв. Вечером - снова работа. И никаких фокусов, дикая. Попробуешь сбежать, - он улыбнулся, медленно, обнажая клыки, - пеняй на себя. Догоню - буду карать. Я замерла, глядя на него, чувствуя, как внутри закипает знакомая ярость.- Я не твоя рабыня!
Слова вырвались с рыком, я вскинула голову, глядя на него снизу вверх, но не отводя взгляда. Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони, свежие ранки на костяшках за пульсировали болью. Но это было ничто по сравнению с тем, что кипело внутри.